Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 102

Глава четырнадцатая. Затворница и горностай

Крепостной человек Измалковых Савелий Ямщиков в этот раз возвращался из города один, без сына, – берег жеребца Сивку, не нагружал сверх меры. Сивку этого он не купил, всякий раз коней покупать – денег на наямишься. Сивку за хорошую мзду одолжил ему богатый сосед Илья Канавин и строго-настрого велел коня не запалить, потому как он, Илья, хозяин крепкий и за собственную лошадь из любого душу вынет.

Савелий знал, что угроза эта не пустая. Канавин мог не только душу, но и все кишки из человека вынуть. Такой уж у него был характер – не то что злой, но железный, непреклонный. Вот потому и не нахлестывал Савелий бойкого Сивку, а лишь подергивал поводья, но не всерьез, самую малость.

Развалившись в санях, думал он о том, что сейчас приедет домой, а там все семейство: жена-старуха, сын-олух и красавица невестка. И пусть она Ваньке-дураку отдана, а рано или поздно все равно его, Савелия, будет.

Так он замечтался, что за всеми этими мыслями почти уснул в санях. Тем более, за лошадь можно было не беспокоиться: Сивка знал дорогу хорошо и к сельцу мог добежать сам, без всяких вожжей. Вот он и бежал – ровно да тягло, а сани словно бы летели над укатанным снегом.

Очнулся Савелий от того, что сани встали на дороге как вкопанные.

— Но, холера, – лениво проговорил он, встряхивая вожжи, – не балуй!

Однако Сивка-холера не торопился снова пускаться вперед, только тихонько призывно ржал. Почуяв недоброе, екнуло у Савелия сердце, забилось сильнее. Крестьянин разлепил заиндевевшие ресницы, поправил сползшую на лоб шапку – и обомлел. На пути перед санями стояли те самые черти, которые обобрали его намедни, – один высокий, в бакенбардах, второй пониже. Правда, в этот раз оба черта были одеты, вот только штаны на них заскорузли от чего-то темного, влажного.

Не веря глазам, Савелий осенил себя крестным знамением. Хотел сотворить молитву, но, как назло, все из головы повылетали, только одна крутилась – молитва Честному Кресту, вполне, впрочем, подходящая к случаю.

— Да воскреснет Бог, – завел он дрожащим козлетоном, – да расточатся врази Его… Тако да погибнут беси…

Увы, молитва не помогла. Бесы не расточились, а только молча и как-то осуждающе глядели на крестьянина. Видя, что делать нечего и Господь ему нынче не помощник, Савелий стал расстегивать полушубок. Пальцы тряслись, не слушались, попадали мимо.

— Не нужно, – морщась, как от боли, сказал высокий черт. – Вылезай…

Спустя минуту сани скрылись за поворотом, увозя обоих чертей. Онемевший от ужаса Ямщиков, крестясь, смотрел им вслед.

По счастью, всей этой картины не видел Илья Канавин: он, верно, был бы сильно уязвлен жестоким и несправедливым обращением с его Сивкой. Помощник амининский так хлестал ни в чем не повинную животину кнутом, словно конскую отбивную хотел из нее сделать.

— Ты уж прости нас, дружок, – уговаривал жеребца Аминин, – придется тебе немножко поднатужиться.

Словно поняв его, Сивка закусил удила и мчался вперед с такой скоростью, будто был не обычной крестьянской лошадью, а призовым рысаком.

Скоро доехали до развилки. Терентий передал вожжи надворному советнику.

— Дальше вы сами, – сказал, – а я к Полетике. Как нога ваша, справитесь?

— Ничего, – улыбнулся Аминин, – уже почти не болит.