Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 118

Извозчик почесал в затылке, дернул вожжи, чмокнул губами, и лошаденка потащилась. Жара становилась нестерпимой. Ехать приходилось по открытым местам. Пот крупными каплями выступал на лбу Павлова, но он не обращал ни на что внимания. Поочередно они останавливались у каждого вертепа, везде Павлов предлагал один и тот же вопрос, получая в ответ:

— Нету…

С покорным терпением велел он ехать на третью версту, потом на седьмую и девятую.

«Сегодня же поеду в Курск, оттуда в Харьков и затем обратно в Петербург», – думал он.

Лошаденка тащилась под палящим солнцем почти шагом. На шоссе не видно было ни проезжих, ни прохожих. По сторонам пыльной дороги шел мелкий кустарник и болотистые кочки. Три версты они тащились более часа.

— Барин, дозвольте здесь лошадку накормить, – взмолился извозчик, – совсем измучилась.

— Покорми. Сколько же тебе времени нужно?

— Часа три. Отдохнуть-с надо, а то и есть не может!

— Делать нечего. Но что я буду тут три часа делать?

Павлов вошел в постоялый двор, велел поставить себе самовар и дать закусить на вольном воздухе. Хозяин вынес столик на заваленку и предложил приготовить яичницу на молоке.

— Отлично, – согласился Павлов. – А что, любезный, не знаешь ты пропойцу-башмачника из Орла, Куликовым звать?

— Не могу знать. Это вам, барин, лучше у товарищей его порасспросить. Тут у нас двое есть из Орла. Прикажете позвать?

— Позови, позови, голубчик.

Через несколько минут на столе появился самовар, яичница. Павлов с большим аппетитом принялся за завтрак. Хозяин привел двух оборванцев, с подбитыми, припухшими физиономиями.

— Куликова из Орла они не знают, – произнес он, – у них по фамилии не зовут никого. Надо имя или прозвище знать.

— Имя Иван Степанов.

— И-ван? Нет, – протянули бродяги, – такого не слыхивали.

— Башмачник он, – продолжал Павлов, – В Петербурге был, оттуда этапом выслан. У него жена, дети…

— В Пи-те-ре, постойте. Есть такой из Питера, башмачник, годов двадцать пьет.

— Вот-вот, он самый!

— Только его не Иваном, а Макаркой прозывать.

— Как Макаркой?!

— Так, его все Макаркой прозывают. Он, слышь, в этапе шел Макаркой, так потом и прозывать стали!

Павлов торжествовал.

— Он и есть! Он, он! Макаркой назвался, а по-настоящему Куликов. Где же он?

— Он там, в пригороде, у Судакина.

— У Судакина я спрашивал.

— Да вы спрашивали Ивана Куликова, а он Макарка.

— Голубчики мои, если бы вы сбегали к Судакину и привели его. Это три версты – вы мигом слетаете, а я подожду, лошадь ехать теперь не может. Я вам по три целковых дам!

— По три? С нашим удовольствием. Через полтора часа представим. Алеша, бежим? – обратился один бродяга к другому.

— Бежим.

— Так вы, барин, пообождете нас?

— Еще бы! Разумеется, обожду.

Бродяги убежали. Хозяин, довольный, услуживал Павлову.

— Удивительно, барин, какое такое дело у вас может быть до Макарки. Это самый непутевый человек: он в этапе паспорт даже продал и Макаркой прозвался.

Павлов рассказал всю историю с Макаркой-душегубом, назвавшимся Куликовым.

— Ишь, дела-то какие! И у вас в Питере-то, знать, живут не лучше нашего! Эх, за грехи, видно, Господь прогневался на Русь православную.

XXIV. На жизнь и на смерть

Тимофей Тимофеевич сидел у себя в кабинете с Ганей и Степановым, когда прибежал запыхавшийся околоточный надзиратель с ключом от квартиры Куликова и рассказал прискорбное происшествие с его зятем, которого чуть не задушил Илья Ильич Коркин.