Тени южной ночи - Татьяна Устинова Страница 12

— Впишу в роман, — решила писательница Покровская. — И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

— Почему?!

— Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

— Вы внимательная.

— Работа такая, — пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

— Вот скажите, — тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, — ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

— А как же говорить? — удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

— Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

— А если баран — женщина, стало быть, баранка, — подхватила Маня, — или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

— Вы шутите? — уточнила Инна спустя некоторое время. — Да?..

— Да, — призналась Маня, — шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

— А все сейчас говорят, что…

— Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! — вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. — Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

— Что вы говорите? — опять уточнила Инна.

— Ничего, — буркнула Маня. — Я молчу. Вам послышалось.

— А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша — видимо, нынче правильно говорить «гримерка» — вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

— Стойте! — закричала Маня Поливанова. — Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.