Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа - Евгений Бочковский Страница 219

Звуки, издаваемые им, озадачили меня, потому что я никогда такого от него не слышал. То ли хрюканье, то ли пыхтение… какое-то «Ну и ну!», а еще и «Ух! Ух!». Может, он уже пришел к каким-то выводам? Если «Ух! Ух!» не очень подходил под озарение, то «Ну и ну!» вполне себе. А пыхтением он вероятно пытался распознать какой-нибудь изобличающий преступника запах? Я тоже начал шумно втягивать носом воздух, все еще оставаясь на четвереньках, даже попробовал немного попрыгать, как он, приговаривая смущенно от непривычки и «Ух! Ух!», и «Ну и ну!». Ничего. Надо учиться. Он тоже видно был того же мнения и решил выказать мне свое одобрение. Наши носы встретились, вернее эта тварь сама уткнулась своей мордой мне в лицо, шумно обнюхивая меня. Резкий кислый запах то ли псины, то ли еще чего-то животного, влажный нос и шерсть – все то, что почувствовало на себе мое лицо, было так неожиданно и отвратительно, что я шарахнулся в сторону.

А затем случился тот самый душераздирающий крик. В рассказе у Дойла крик этот привел в ужас всю округу, разбудив даже священника в его отдаленном домике. Такой крик, скорее даже вопль, что якобы даже я сам, в отведенной мне роли рассказчика, признался, что никогда в жизни не слышал ничего подобного. Сразу выскажу свое сомнение. Во-первых, сначала надо разобраться, спал ли он, этот священник. Может, его и будить не пришлось. Во-вторых, никто не уточнял, насколько его домик отдаленный. Может, деревенька такая крохотная, что этот прибившийся у ее края домишко, тем не менее стоит в двух шагах отсюда, то есть буквально надвинулся впритык к Сток-Морану и мозолит глаза. Крик, конечно же, был страшен, спору нет. И действительно, тут Дойл прав, я никогда в жизни не слышал столь громкого и отчаянного, исполненного страха, крика… ни от кого, включая себя, потому что никогда в жизни еще так не кричал. Не доводилось мне прежде так вопить за все свои тридцать с лишним лет. И все же он прозвучал в наглухо запечатанной комнате. За закрытыми ставнями. Потому что я сначала закричал, а уже потом решил, что хватит с меня такого удовольствия. Делить общество наедине с павианом посреди ночи. Я бросился к окну, распахнул ставни и как ошпаренный выпрыгнул в темноту, не видя под собой земли. Выскочил как пробка из бутылки с шампанским. Но выпрыгивал я уже молча, только, если уж быть совсем точным, чуть-чуть подвывал от снедающей меня неизбывной тоски, что мой «компаньон» не захочет расставаться со мною и тоже проследует на воздух, продлив тем самым наше общение.

Чертов Павел! Чертов павиан! Черт бы побрал эту идиотскую обезьяну! Будь она проклята! Прочь отсюда! Куда угодно!

По счастью, я не подвернул ногу, не ушибся и вообще никак не пострадал, потому что упал на мягкое. Еще распахивая ставни, я испытал затруднение, как если бы снаружи их кто-то подпирал. Но я навалился на них плечом так решительно, что устранил сопротивление без особых проблем. Лежа подо мною, мягкое довольно жестко выругалось. Настолько, что не стану приводить здесь точной цитаты (все же я рассчитываю, что когда-нибудь мои дневники будут опубликованы). Скажу лишь, что я сразу узнал голос Холмса.

– Так вы, оказывается, вот где, Холмс! – воскликнул я прежде, чем успел сползти с него. – Вы не представляете себе, как я рад вас видеть!