Кровавый навет - Сандра Аса Страница 237

— Не хотите ли внести свой вклад в содержание нашей школы, сеньор? Бог вознаградит вас за это.

Хмурый и отчасти пристыженный, Алонсо обошел их и зашагал дальше. Он с удовольствием бы снизошел до просьбы малышей, но в его положении скорее пристало просить подаяние, нежели подавать. Несмотря ни на что, нравственные правила, привитые ему Себастьяном и Маргаритой, так настойчиво вынуждали его пожалеть о своем эгоизме, что на площади Себада он вошел в часовню Богоматери Милостивой, пал ниц перед Пресвятой Девой и попросил у нее прощения за то, что отказал в милосердии тем, кто, подобно ему и Диего, страдает от нехватки еды и тепла.

Внезапно он прервал молитву, посмотрел на статую Девы Марии, и ему показалось, что ее нежное деревянное лицо улыбнулось, как будто Дева одобряла его покаянные мысли.

Сума Надежды принадлежала не ему одному. Половина была собственностью Диего, и внезапно он понял, куда теперь следует двинуться: в Инклусу. Не отнеси он Диего туда, тот бы умер. Так он отзовется на мольбы детишек из Сан-Ильдефонсо, но косвенно: вместо того чтобы жертвовать на коллегию, отдаст свои деньги приюту. Он отнесет монахиням долю Диего и поможет прокормить не только своего брата, но и других несчастных, на которых обрушились такие же напасти.

Поскольку в часовне никого не было, Алонсо воспользовался моментом, снял ранец и вытащил Суму Надежды. Отняв у стаи крыс грязную тряпку, застрявшую между плитами, он высыпал в нее половину содержимого, завязал тряпку узлом и засунул за пояс кальсон. Желая отдать должное месту, породившему эту идею, он достал пару монет и сжал их в руке. Затем застегнул ранец, повесил его на плечи, привязал к груди и, поклонившись на прощание Деве, вышел на улицу.

Сначала он разыскал приютских детей и, обнаружив их в окрестностях школы, бросил в корзину две монеты, которые оставил при себе. Потом направился в сторону Инклусы.

Дойдя до двери с барабаном, он резко остановился. Прошла всего неделя с тех пор, как он опустил туда Диего, а казалось, что миновала вечность: он нестерпимо скучал по брату, и семь дней разлуки стали для него не менее тягостным испытанием, чем семь столетий. При виде барабана у него перехватило дыхание, по спине побежали колючие мурашки. Совсем как в ту ночь. Поток сожалений, печали и тоски по прошлому расправился с остатками мужества, превратив все его существо в дырявый дуршлаг, через отверстия которого хлынули слезы. Острые и ранящие, они обжигали щеки и душу. Как и в ту ночь.

Ослепленный плотной пеленой горя, он попытался восстановить самообладание и сосредоточиться на цели, заставившей его прийти сюда: отблагодарить монашек, приютивших Диего. Заодно ему хотелось получить новости о брате. Зная, что тот в безопасности, ест вволю и укрыт от зимней стужи, он будет меньше терзаться и, возможно, убедит себя в том, что поступил правильно, вверив брата попечению Инклусы.

Поместив в барабан полный тюк монет, он позвонил в колокольчик и стал ждать. Раздался скрип открывающейся ставни, и мгновение спустя барабан повернулся.

— Святая Мария Одиночества! – воскликнул женский голос по ту сторону. – Что за ангел небесный приносит нам столь щедрый дар?

Алонсо хотел было заговорить, объясниться, все рассказать и, прежде всего, разузнать о Диего. Но когда барабан повернулся к нему зловещим деревянным нутром, воспоминание о той страшной минуте, когда он увидел этот зев впервые, лишило Алонсо воли. Полностью захваченный видениями, он не мог проронить ни слова и лишь беззвучно открывал рот, издавая чуть слышные хрипы.