Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 24

И на его толстых губах играла злая усмешка. Глаза метали молнии. Он походил на кошку, боящуюся упустить мышонка.

В дверь тихо постучались.

— Кто там? – грубо окликнул он.

— Иван Степанович, вас какая-то барыня спрашивает.

Куликов вздрогнул от неожиданности и засуетился.

— Ага! То-то! Я знал это!!! Проси, проси, проведи через парадную дверь, и никого больше не принимать! Слышал! Говори всем: дома нет!

— Слушаю-с.

Голова скрылась.

Куликов наскоро оправил перед зеркалом туалет, волосы и стал против дверей в ожидании гостьи. Двери распахнулись. Слуга пропустил вперед высокую, стройную даму под густою вуалью и, закрыв двери, удалился. Куликов сделал несколько шагов вперед и остановился в недоумении. Перед ним стояла Ганя.

— Агафья Тимофеевна! Вы как здесь?! Чему я обязан вашим посещением? Здоров ли папенька?!

— Иван Степанович, оставьте этот тон! Я пришла к вам, разумеется, без ведома папеньки. Я пришла вас просить…

— Просить? О чем? Я вас не понимаю! Но войдите, пожалуйста, присядьте, побеседуем. Вот неожиданный визит!

Они вошли в гостиную. Ганя опустилась на первый попавшийся стул. Она была бледна, имела измученный вид, но красивые черты лица с кротким выражением чудных глаз казались еще прекраснее.

С минуту они оба молчали. Ганя не могла собраться с духом, чтобы начать, а Куликов умышленно тянул паузу.

Наконец Ганя заговорила:

— Иван Степанович, я устала вести эту безгласную, тайную борьбу… Я признаю себя побежденной. Пришла просить пощады. Не добивайте меня. Прекратите борьбу. Диктуйте условия.

На губах Куликова скользнула усмешка. Он отвечал не сразу.

— Извините, Ганя, я не совсем вас понимаю. Мне кажется, что вы вовсе напрасно обвиняете меня в какой-то войне против вас, чуть ли не в мучениях, причиненных вам. Могу вас уверить…

— Постойте, – перебила его девушка, и глаза ее сверкнули, – вы хорошо понимаете, что я пришла к вам не для пустых фраз! Вы получили согласие моего отца на то, чтобы сделаться моим женихом… Я боролась сколько могла. Теперь я вижу, что дальше бороться я не в состоянии… Я пришла к вам, как к честному человеку, просить… Просить, во-первых, отказаться от видов на меня и, во-вторых, прекратить знакомство с моим отцом, перестать нас посещать…

Куликов слушал ее внимательно; его обычная злая, нехорошая улыбка не сходила все время с губ, но Ганя ни разу не взглянула ему прямо в лицо и не видала этой улыбки. Когда она кончила, Куликов готов был расхохотаться, но он сдержался и отвечал:

— Не слишком ли многого, Ганечка, вы у меня просите? Вы сами говорите, что я ваш жених, что бороться вы больше не можете, – значит, должны уступить. По вашим же словам, я пользуюсь доверием и расположением вашего папеньки, человека богатого и почетного, с которым я могу породниться. Ради чего же я откажусь от всего этого?

Девушка задумалась:

— Я думаю, что вы, как честный человек, не захотите насильно, против воли пользоваться…

— Против чьей воли? Вы же сами говорите, что папенька ко мне расположен?

— Я говорю о себе, господин Куликов.

— Но почему же вы думаете, что ваша воля для меня дороже воли вашего отца?

— Потому что вы собираетесь жениться на мне, а не на отце!

— Но сделаться зятем, ближайшим помощником вашего отца… К тому же вы забываете, что воля молодой девушки может меняться, может оказаться ошибочной, тогда как воля почтенного, старого человека должна бы, казалось, и для вас быть священной.