Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 25

Ганя опустила голову. Из глаз покатились слезинки.

— А я мечтала! Думала, что вы… порядочный человек!

— Сударыня! Какое вы право имеете меня оскорблять?

— Вы обманули, обошли отца и, разумеется, хотите пожинать плоды своего обмана, а я мечтала о вашем великодушии.

— Ганя? Что это за объяснения?!

— Поймите же, что я вас ненавижу и никогда, никогда не буду вашей женой! Слышите ли? Никогда!

Глаза Куликова заискрились так, что Ганя почувствовала его взгляд на себе и инстинктивно подняла голову. Встретившись глазами с ним, она вся задрожала от страха.

— Иван Степанович! Еще раз умоляю вас – оставьте меня! Ради всего святого умоляю вас: оставьте, откажитесь.

Куликов засмеялся:

— Не просите, Ганя, невозможного. Если бы на моем месте был ангел с неба, то и тот не внял бы вашим мольбам. Слишком вы хороши!

Ганя поспешно встала.

— Позвольте надеяться, что, по крайней мере, мой визит к вам останется тайной?

— Это что же? Почему же я не должен говорить об этом хотя бы, например, вашему папеньке?

— Я прошу вас…

— Опять прошу, прошу и прошу… Все только просьбы. Приучитесь, Ганя, не просить, а требовать, не выпрашивать, а расплачиваться! Поверьте, просьбы унижают человека, а вы…

— Молчите, негодяй! – произнесла девушка, выпрямившись и гордо подняв голову.

Куликов искривил рот, вскочив, схватил руку Гани и стиснул ее с такой силой, что она вскрикнула от нестерпимой боли.

— Вы, может быть, уже не к первому мужчине шляетесь на тайные свидания?! Знаешь ли ты, что в моей власти сделать с тобой что угодно?! Сколько бы ты ни кричала, никто тебя не услышит и никто не придет на помощь! Но я не сделаю этого, потому что скоро по праву, как муж, буду делать с тобой, что захочу! И помни, ты дорого заплатишь мне за это оскорбление! А теперь я не выпущу тебя отсюда одну, а пошлю лакея за твоим отцом. Пусть он полюбуется на свою дочь, делающую визит к холостым людям.

Куликов с силой оттолкнул девушку в глубину комнаты и хотел позвонить.

— Ради Бога, – упала Ганя на колени, – не делайте скандала! Выпустите меня! Умоляю вас!

— Опять умоляешь! Опять взываешь к великодушию и в то же время наносишь оскорбления! Эх ты! А еще умницей слывешь, в школу ходила, образование получила!

И он опять взялся за колокольчик.

— Иван Степанович, – рыдала девушка, – пощадите!

— Дай мне клятву, что ты согласишься выйти за меня замуж! Клянись перестать мне сопротивляться!

— Не могу. Не могу. Пощадите!

— Поздно просить пощады. Теперь старик сам просить меня будет скорее повенчаться с тобой! Ты опозорила его седую голову! Вся застава завтра будет это знать! На тебя пальцами начнут показывать! Ворота дегтем вымажут!

— Ой, не говорите, не говорите, – ломала Ганя руки, ползая на коленях за Куликовым.

— Последний раз спрашиваю? Клянешься?

Ганя ответила глухими рыданиями.

— Говори! – И Куликов взял в руки звонок.

— Клянусь.

— Клянись памятью матери!

— Клянусь…

— Ты помни! Если ты вздумаешь нарушить клятву, я сейчас же расскажу о твоем визите отцу. А чтобы ты не думала, что никто не видел тебя, я прикажу слуге провести тебя, и ты не смей закрыться вуалью.

Куликов позвонил. Явился буфетчик.

— Проводи, – сказал он, – девицу Петухову. Она приходила ко мне как к своему жениху. Недельки через две наша свадьба. Правда, Ганя.