Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 27

— Поверь, милый мой, что я и в мыслях даже не думала изменять тебе, никого не люблю, кроме тебя, и не мучай себя напрасно!

— Я не знаю, Леля, – говорил рыдающий Илья Ильич, – но что-то такое есть у тебя, чего ты не говоришь мне… Я хорошо тебя знаю, привык к твоему покойному, хладнокровному, невозмутимому характеру, а теперь ты сама не своя: волнуешься целые дни, меняешься в лице и, мне кажется, страдаешь… Скажи, ангел мой, все скажи откровенно, подробно, и мы вместе обсудим, постараемся помочь беде!

— Уверяю тебя, у меня ничего нет!

— Отчего же ты не показываешь письма?

— Я хочу, чтобы ты верил мне! Я сказала тебе, что от портнихи, и ты должен верить.

— Леля! Меня поздно уже учить, воспитывать. Если все дело только в дрессировке, то покажи письмо! Тогда я успокоюсь и, клянусь, буду всегда тебе верить!

Елена Никитишна колебалась с минуту.

«Сказать ему все? Показать записку? А после что? Куликов предаст ее в руки правосудия, и никто, даже муж, не поверит ее невинности. Главный свидетель умер. Что она скажет в свое оправдание?»

Она поспешно вынула записку, небрежно показала ее издали мужу и тут же порвала в клочки; только фамилию «Куликов» она незаметно вырвала и зажала между пальцами, а клочки бросила в угол.

— На, собирай и читай, если хочешь, – прибавила она, смеясь, и поцеловала его в лоб.

Илья Ильич ожил, бросился целовать жену, и весь его припадок прошел. Опять живой, веселый, с распухшими только глазами, он стал шутить:

— Ах, я дурак старый! Чуть было не приревновал тебя. И знаешь к кому? К Куликову! Ха-ха-ха!

— К Куликову, – переспросила Елена Никитишна слегка дрогнувшим голосом, – почему к Куликову?

— Да, представь себе, что каждый раз, когда я у него бываю, он все расспрашивает о тебе, интересуется разными мелочами, пристает ко мне с пустяками, точно влюбленный жених.

— Разве ты у него бываешь?

— Не у него, а в его «Красном кабачке». Он сейчас же подсаживается и начинает толковать. Что ни слово, то все о тебе. Я сегодня с ним даже поругался из-за этого.

— И сегодня ты у него был?

— Да, вот прямо от него.

Елена Никитишна сделала брезгливую гримасу.

— Хорошо же ты меня любишь, если мог приревновать к такой гадине, как этот Куликов! За кого же ты после этого меня считаешь?

— Прости, Лелечка, глупость, конечно, но ведь Куликов вовсе не плохой человек, и я не знаю, отчего он тебе так не нравится?

— Поди ты! Нашел человека! Кабатчик, содержатель вертепа!

— А представь, мне он нравится! Мы с ним даже брудершафт выпили! Он такой добродушный, простой.

— Чем в кабаках с жуликами сидеть, лучше бы дела делал.

— Не сердись, дружок, больше ноги моей у Куликова не будет, – проговорил Илья Ильич, уходя.

Елена Никитишна осталась одна. Начинало смеркаться.

«Что же, – думала она, – надо идти. А этот еще ревновать вздумал! Увидит кто-нибудь меня там – и пропала! Господи! Что мне делать?!»

И опять мрачные мысли о далеком минувшем целой волной хлынули на измученную Елену Никитишну. Она упала на диван и взялась за виски. Голова горела.

— Да что же это со мной?! Нет! Пойду к Куликову!

Она повернула назад и пошла быстрыми шагами.

На дороге ей встретился мальчик из их лабаза.

— Где хозяин?

— Сейчас ушли куда-то.

— Домой?

— Не могу знать.

Елена Никитишна ускорила шаги. Проходя мимо своего дома, она позвонила и спросила горничную: