Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 29

— Влад Цепеш, боярин валашский, прошу вас войти!

Спустя несколько мгновений порог зала переступил высокий человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. Император неожиданно ощутил озноб во всем теле и подумал, что нынешняя зима, кажется, холоднее прошлой.

Тем временем неожиданный гость неспешно шел к государю и с каждым шагом словно бы вырастал в размере. Не дойдя до императора десяти шагов, он остановился и опустился на одно колено, глядя в пол, как будто не смел поднять глаза на повелителя.

— Прошу вас, встаньте, – сказал Николай.

Помедлив самую малость, валашский боярин поднялся и устремил взор на императора. Николай тоже смотрел на него не отводя глаз. Внешность у гостя была незаурядная. Черные длинные волосы, длинное лицо, большие застывшие, немного навыкате глаза лимонного цвета, словно у больного желтухой, орлиный нос, вислые молдавские усы под носом, выдающийся подбородок.

— Влад Цепеш, – задумчиво проговорил император. – Что означает ваша фамилия?

— Сажатель на кол, ваше величество, – низким голосом отвечал боярин.

Говорил по-русски он очень чисто, но голос его звучал как погребальный колокол.

Услышав ответ, император против своей воли вздрогнул. Потом улыбнулся принужденно и взглянул на Бенкендорфа.

— Наш гость – потомок валашских господарей, среди них был Влад Третий Цепеш, именуемый также Дракула, или, иначе, Дракон, – пояснил граф. – Это прозвище он унаследовал от своего отца, Влада Второго Дракулы. Тот же, в свою очередь, стал Дракулой, поскольку был рыцарем ордена Дракона, в начале пятнадцатого века учрежденного императором Священной римской империи Сигизмундом Первым.

Царь кивнул. Да, эту историю он помнит, орден был создан для защиты католической веры.

— С тех пор время от времени старшим детям в роду дается имя Влад с приложением прозвища их давнего предка, – закончил Бенкендорф.

— Что ж, – сказал Николай, – это интересно. Однако вы, кажется, хотели рассказать нам нечто особенное об Александре Пушкине и ложе «Овидий»?

Глава пятая. Поэт под подозрением

Вернувшись с рекогносцировки, Терентий застал господина в ближайшем трактире. Сидя за столом, накрытым красной скатертью, тот с аппетитом закусывал. Увидев помощника, кивнул ему на стул рядом. Терентий уселся, не сводя глаз со стоящего на столе бараньего бока, пирогов и квашеных огурцов.

— Угощайся, – сказал надворный советник.

Дважды повторять ему не пришлось. Расторопный половой[9] в белой рубахе навыпуск принес приборы для помощника, и Терентий вгрызся в бараний бок. Несколько минут он утолял голод, потом отпил квасу из большой деревянной кружки, утер рот салфеткой и откинулся на стуле.

— Итак, – сказал Аминин, откладывая вилку, – что ты видел и что слышал?

— Камер-юнкеру Пушкину конец, – кратко отвечал Терентий.

Надворный советник нахмурился и велел изъясняться подробнее.

— А подробнее вот что. – Лицо у помощника сделалось серьезным. – В Зимнем дворце госпожа Пушкина имела беседу с императором. Его величество выразил недовольство слухами об отношениях Натальи Николаевны с неким Геккереном.

— Это поручик д’Антес, – прервал его господин, – приемный сын голландского посланника Геккерена.

— Именно, – кивнул Терентий и взял с блюда пирожок. Откусил преизрядный кусок, поморщился: кисло.