Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 28

Бенкендорф наклонил голову и, выдавив кислую улыбку, ответствовал, что помнит и этот пушкинский перл, и многие другие, где тому угодно было смеяться над почтенными литераторами и даже вельможами. Но в этот раз дело слишком серьезное, чтобы спустить его Пушкину с рук…

— А верно ли, что друзья Булгарина между собой зовут его просто «подлец Фаддейка»? – перебил царь Бенкендорфа и, не ожидая ответа, показал в окно. – Гляди-ка, горностай!

За окном действительно сидел белый как снег пушистый зверек. Глаза его встретились с глазами императора, и горностай, показалось его величеству, подмигнул одним глазом.

Однако граф Бенкендорф не интересовался природой и, мельком глянув за окно, снова взялся за полицейское свое дело.

— Я знаю, что ваше величество по неизмеримой своей доброте верит камер-юнкеру Пушкину, хоть он этого и не заслужил, – продолжал глава Третьего отделения.

Самодержец с неудовольствием отвечал, что верит и будет верить, пока ему не предоставят убедительных доказательств вины поэта перед Россией и государем.

— Я знал, что вы так скажете. – В голосе Бенкендорфа зазвенело торжество. – Но я приготовил вам надежного свидетеля. Если вашему величеству будет угодно, он расскажет вам нечто удивительное и ужасное.

Император задумался. Было видно, что ему не хочется слушать обвинения против Пушкина, хотя его разбирало любопытство. При всем видимом простодушии поэта он был подобен Протею[8] – невозможно было понять его умонастроений до конца, он все время менялся и ускользал. Хотя сам Пушкин как будто относился к самодержцу с почтением, однако нельзя было быть уверенным, что он не пишет эпиграммы и в адрес его величества.

— Я уверен, что пишет, – мрачно заметил Бенкендорф. – Помнит ли ваше величество тот случай, когда, усадивши двух барышень в двуколку, господин Пушкин уселся на облучок вместо кучера, ехал по Петербургу и горланил во весь голос куплеты «Царь наш немец русский, мундир носит узкий»?

— Прекрасно помню, – отвечал император, – тем более что он тогда выехал прямо на меня.

— Позвольте же узнать, что вы ему ответили?

— Я сказал, что его песенка устарела и я уже давно не ношу узких мундиров.

— Да, государь, – скорбно кивнул граф, – именно так. В любом европейском государстве господин камер-юнкер за такие песенки попал бы под оскорбление величества и был бы заключен под стражу. Вы же по непомерной вашей доброте спустили ему все это с рук. Но, по моему глубочайшему убеждению, порок должен быть наказан, иначе он будет разрастаться и захватит собою все слои общества.

Царь задумался. Разумеется, частушки, которые распевал Пушкин, его никак не трогали. Но слова главы Третьего отделения о тайных обществах взволновали императора: он хорошо помнил кровавые события на Сенатской площади в декабре 1825 года. Если Бенкендорф в своих подозрениях прав хотя бы на треть, столь серьезное вольнодумство допускать решительно нельзя.

— Хорошо, – сказал Николай хмуро, – хорошо. Зови своего надежного свидетеля.

— Это боярин из Валахии, – со значением проговорил Бенкендорф. – Его зовут Влад Десятый Цепеш.

— И что же?

— Вы должны пригласить его сами. Без вашего приглашения он не смеет переступить порог – таковы порядки у них в Валахии.

Его величество пожал плечами и, возвысив голос, проговорил: