Тени над Невой - Янина Корбут Страница 3

Апогеем вечера стала сцена, которую душа Летаева подсмотрела в парадной. Его добрый друг Петрухин, клявшийся в верности идеалам революции и их дружбе, тайком зажимал революционерку Зоечку. Ай да Петрухин! Знал ведь, сволочь, как Летаев был в неё влюблён. Как хотел признаться, как боялся отказа… Он же её с первого взгляда полюбил. Зоечка коротко стриглась, водила дружбу с нигилистами и сама к ним примыкала. Крохотное именье её батюшки потерялось в непроходимых лесах и стояло на берегу лесной речки Кокшни, за которой раскинулись скиты раскольников. Летаеву в этом виделось что-то очень романтичное.

Увидев, как подлая Зоечка, ещё за столом утиравшая глаза мятым платочком, хихикает в объятиях пьяного Петрухина, Летаев пулей вылетел на улицу. Вылетел буквально – в приоткрытую дверь. Его душили призрачные слёзы. Призрачные, но от этого не менее горькие.

Вызвать бы этого Петрухина на кулачный бой! Жаль, у него, Летаева, и кулаков-то больше нет. Ладно, чего уж теперь…

Вместо этого Алексей вспомнил, как Мансуров красиво говорил о жизни, об идеалах народовольцев! Призывал представить себе их последние минуты, когда они стояли на коленях перед палачом. И не было в них ни раскаяния, ни страха. Никто не запятнал себя презрением, моля о пощаде. Потому что жизнь, оставляемая позади, была отдана борьбе за свободу. Она была совершенна, хоть и конечна. Они умирали, но победили, проложив дорогу другим.

И только он, Летаев, умер от чьего-то подлого удара топором в спину. Вот так вот. Запросто. Как шелудивый пёс.

Пасторальные картинки

Май, 1905 года, пригород Гатчины, село Лиски.

Село Лиски лежало, как в чаше, среди небольших возвышенностей, одну из которых венчали развалины старого поместья. На другой расположилась небольшая церквушка. У подножия её змеилась под деревянным мостиком узкая речка, убегающая в сторону Гатчины. В начале двадцатого века Лиски перешли во владение Петербургского земства, но это ничего принципиально не меняло в их внешнем облике.

Весна здесь, за городом, была по-сельски колоритная. Она уже почти превратилась в лето: тёплая, щедрая на каштановые свечки, цветущие кусты боярышника и чубушника, жужжащая пчелой и ликующая переливами вернувшихся птиц.

И только Лавр Лисицын предпочёл бы видеть в окно каменные мостовые, серость и строгость столицы, где он прожил студенческие годы. Славное беззаботное время учёбы, наполненное волнениями, страстями и стремлениями. Именно такая жизнь казалась настоящей, а здесь, в загородном плену, он словно убивал свою молодость. Хотя, конечно, не мог отрицать провинциального обаяния их с маменькой старенькой усадьбы.

Рассматривая набившую оскомину пасторальную картинку, Лавр не заметил, как к дому подъехало изысканное тильбюри, в которое была запряжена серая упитанная лошадь. Из него, пыхтя и обмахиваясь, вылезла дородная дама в сером суконном платье с ридикюлем в руках. Она, похоже, сама же и правила. Следом из экипажа выпрыгнул здоровенного вида детина, которому она коротко кивнула. В ответ он тут же скрылся где-то за тополем, что рос у забора Лисицыных.

Быстро глянув на часы, Лавр отметил, что купчиха первой гильдии Жемочкина Нева Леонтьевна необычайно пунктуальна. Конечно, прежде чем принимать клиента, Лавр собирал о нём, а в данном случае – о ней, всю возможную информацию. Вот и сейчас перед ним лежал исписанный мелким почерком лист бумаги, содержание которого он заучил почти наизусть.