Чашечку кофе, доктор? - Ольга Авдеенко Страница 35

Инспектор Найт постучал в дверь кабинета доктора Хилла и, услышав короткое: «Да!», вошел.

Врач сидел, опираясь локтями на стол и уткнувшись лбом в сложенные ладони.

— Как чувствует себя мисс Батлер? – осторожно спросил Найт, присаживаясь напротив.

Вместо ответа Хилл вдруг издал тихий, но полный мучительной боли стон. Когда он опустил руки и поднял голову, инспектор был поражен: в глазах мрачного, даже грубого мужчины стояли слезы. И все стало ясно.

— Вы ее любили?

— Уже два года, – хрипло произнес врач. – С того самого дня, когда она пришла к нам работать. Разумеется, я ей никогда об этом даже не намекал – ведь я гожусь ей в отцы. К тому же Лора полюбила Паттерсона. Ну, а для Паттерсона она была одной из многих.

— Сочувствую вам.

— Вот такие у нас здесь хитросплетения, – усмехнулся Хилл. – Забавно, не правда ли?

— Скорее, естественно: когда люди почти все свое время проводят среди коллег, то нет ничего странного в том, что между ними возникают симпатии.

— Это правда.

— Пожалуй, это даже неизбежно, а в вашем отделении еще и необходимо, как некая отдушина: нередко ваши пациенты – жертвы дорожных аварий или несчастных случаев. Вам приходится видеть всякое.

— Как и вам, полагаю.

— Верно. Вот только с любовными историями у нас дело обстоит сложнее, – улыбнулся инспектор: – подавляющее большинство полицейских – мужчины.

— Подавляющее большинство? – переспросил врач без всякого интереса. – Что, в Столичной полиции служат и женщины?

— Всего несколько[19]. Они охраняют женщин-заключенных и женщин, находящихся под надзором полиции. Но, конечно, в Департамент уголовных расследований их не принимают.

«К счастью», – мысленно добавил Найт, вспомнив Патрисию Кроуфорд.

— Повезло вам.

Инспектор решил проверить, удалось ли ему, уведя разговор в сторону, расположить Патрика Хилла к откровенности. Будничным голосом он произнес:

— Вы ведь узнали почерк мисс Батлер, когда я показал вам записку?

Его слова прозвучали скорее как утверждение, нежели как вопрос.

— Конечно, узнал, – кивнул хирург, ничуть не смутившись.

— Я не дал вам прочесть ее последнее послание. Из него ясно, что она была в отчаянии.

— Это можно понять, если знать, каким был Паттерсон.

«Подходящий момент, чтобы выяснить, за что же его убили», – подумал Найт и поинтересовался:

— И каким же он был?

— Превосходным – можно сказать, гениальным – хирургом, но совершенно бесчувственным человеком.

— Хммм, – задумчиво протянул инспектор, – мне почему-то кажется, что если хирург будет испытывать чувства к своему пациенту, то он будет бояться причинить ему боль и, соответственно…

— … может допустить ошибку, – подхватил врач. – Вы правы. Именно поэтому хирурги не любят оперировать своих знакомых – нелегко отстраниться от того, что ты собрался резать человека, которого хорошо знаешь, знаешь его семью, его любимое блюдо и как зовут его собаку… Просто-напросто рука может дрогнуть. Во время операции хирург должен думать лишь о том, как все сделать наилучшим образом, эмоции будут ему только мешать. Подобное «бесчувствие» может быть оправданно по отношению к пациенту у тебя на столе, но не к остальным.

— Доктор Паттерсон был с вами согласен?

— Паттерсон… Он был лишен способности сопереживать начисто. И, знаете, я думаю, он не был в этом виноват. Я давно заметил, что природа любит равновесие: если она щедро одаривает человека чем-то одним, то обделяет его в чем-то другом.