Тайна мыса Пицунда - Николай Свечин Страница 51

Накануне отъезда прибыли прямо с фронта люди, отобранные Николаем. Их было четверо: старший унтер-офицер Антон Золотонос, ефрейтор Кондратий Титов, рядовой Герасим Тупчий и бывший пограничник Василий Самодуров. Все красовались георгиевскими крестами, а у Золотоноса их было даже два. Лыков сразу понял, что именно этот, смелый и достойный человек, принесет ему в экспедиции больше всех хлопот. И сыщик с порога начал его перевоспитывать:

– Антон, в таком виде тебе в Абхазию нельзя, ты нас всех выдашь.

– Это почему же? – набычился георгиевский кавалер.

– Вы будете изображать там дезертиров. И какой из тебя дезертир? Вид лихой и геройский. А надо, чтобы был только лихой.

– Но ведь от фронта бегут трусы. Я, стало быть, обязан выглядеть трусливо, а не лихо.

Остальные встали полукругом и с интересом слушали перепалку между статским советником и унтером. Алексей Николаевич устроил инструктаж сразу всем. Он пояснил:

– Операция построена на том, что мошенники прячут от армии любого, кто не хочет воевать. Мошенники – это мы с коллежским асессором Сергеем Маноловичем Азвестопуло, прошу любить и жаловать… Для укрытия нужно место глухое, куда посторонний наблюдатель не пролезет. Вы приедете туда по нашему вызову как бы спрятаться. Вас там будут окружать местные жители, некоторые из которых связаны с германцами. Шпионы и пособники шпионов. Проще говоря, наблюдать за вашим поведением и вслушиваться в каждое ваше слово станут десятки людей. Любая ошибка, оговорка, даже неправильная интонация поставят операцию под угрозу. И вот представь, ты где-нибудь в духане скажешь что-то такое, что идет вразрез с образом дезертира. Забудешься и скажешь. Сообразил? Героем там выглядеть нельзя. Бандитом, колеблющимся, пугливым – можно. Тебе пугливость не подойдет, на лице написано, что храбрец. Поэтому я с тобой разговариваю особо. Думаю, твоя легенда должна быть индивидуальной, то есть штучной. Ты совершал подвиги – можешь даже кресты надеть. А потом что-то в тебе надломилось. Расхотел ты воевать за веру, царя и отечество. Почему – надо придумать. Или тебя обнесли очередным крестом, и ты обиделся. Или разочаровался в войне – сейчас таких людей все больше и больше. А может, едва выжил в последнем бою и сказал себе: хватит испытывать судьбу, пора делать ноги.

– Или, к примеру, меня невзлюбил командир, – подхватил унтер-офицер. – И хочет прижать к ногтю. Возвел напраслину, будто я пленных убил или отказался выполнить приказание. Трибуналом грозил. Я и… не дожидаясь…

– Хорошая мысль, – вмешался Азвестопуло. – Вы посовещайтесь промеж себя, кавалеры. Лишь один Герасим Тупчий выглядит за простецки. Его можно выдать за обычного дюжинного дезертира.

Тупчий даже обиделся:

– Чем же я хуже других? Про меня и в деревне говорили: фу-ты ну-ты лапти гнуты!

Лыков сообразил:

– А ты не из Сергачского уезда?

– Село Сосновка, двадцать две версты от Сергача.

– Это с вашей околицы Вершинино видать?

– Ага. Откудова вы наши места знаете, ваше высокородие?

Статский советник развел руками:

– Мне там голову хотели разбить. Безменом, каким овечью шерсть вешают.

– Да ну! На них похоже.

– Разбойничье село было тридцать пять лет назад…[51]

– Да оно и сейчас такое, – огорошил сыщика рядовой.

– Как же Палагута это допустил?