Кровавый навет - Сандра Аса Страница 55

— Dura lex, sed lex, – провозгласил Хуан, изо всех сил скрывавший болезненные ощущения после вчерашней порки. – Закон суров, но это закон. Вы переходите на латынь каждый раз, когда выгоняете меня зимой во двор. Что мне остается? Я смиряюсь с проклятым законом и стараюсь ничего себе не отморозить. Здесь действует тот же принцип. По школьным правилам, первый ученик, переступивший порог класса, бьет линейкой того, кто плохо себя ведет. Будьте последовательны, подавайте пример и соблюдайте закон.

— Если ты знаешь правило, соблюдай его полностью, – возразил дон Мартин. – Тот, кто первым входит в класс, берет линейку в том случае, если так велел учитель, а я ничего подобного не делаю. А потому ты напрасно приходишь в такой ранний час.

— Всему свое время, маэсе. – Хуан нагло улыбнулся, продемонстрировав сломанные зубы, свидетельства отцовских побоев. – Когда-нибудь вы решите пустить линейку в ход, и палач Хуан вам очень пригодится.

— Я не куплюсь на эту кровожадную волчью ухмылку, простофиля. Уж я-то знаю, что ты не волк, а угрюмый ребенок, который жаждет любить и быть любимым.

— Это я жажду любить и быть любимым? Пресвятая Дева, дон Мартин! Откуда у вас такие дикие мысли? Мне не нужны нежности, и я вовсе не угрюм. Впрочем, нет, тут вы правы: я угрюм. Линейкой наказывают везде, а меня угораздило оказаться в той единственной школе, где орава визжащих сопляков бьет линейкой мух или размахивает ею, как рыцарским мечом.

— Ни один из тех, у кого есть нос, не смеет называть ближнего сопляком, Хуанильо. Да и кого ты хочешь обмануть? Я прекрасно знаю, что твое презрение к остальным детям – грубое притворство. Мне известно, что ты вступаешься за сирот. Вчера на улице Ареналь я видел, как ты защищал мальчонку от одного из негодяев, которые воруют детей, отрубают им ноги или выжигают глаза, а потом заставляют попрошайничать. Когда ты показал негодяю кулак, он отступил и исчез. От ужаса сорванец заплакал, а ты пожалел его, утешил и даже обнял! Это не похоже на поведение бесчувственного себялюбца – так поступает человек с добрым сердцем.

— Чушь несете, учитель, – возразил Хуан, покраснев. – Не понимаю, о каких сиротах вы говорите. Не защищаю я никаких плачущих мальчиков, не утешаю их и уж тем более не обнимаю. Осторожно, учитель! С годами ваше зрение ухудшилось.

— Опять лжешь! Не веря глазам своим, я подошел ближе и увидел тебя, юный обманщик, и ты показался мне в этот миг не отъявленным хулиганом, а настоящим ангелом-хранителем.

— Говорю вам, это заблуждение, маэсе.

В этот момент дверь снова распахнулась, и дощечка упала на землю. На пороге стоял Алонсо.

— Доброе утро, – поздоровался он, возвращая табличку на место. – Учитель, мои родители передают вам привет.

— Благодарю, – буркнул дон Мартин, раздувая угли в жаровне. – Неужели вам настолько тяжело открывать дверь так, как делают обычные люди, а затем ее закрывать? Невозможно поддерживать в помещении тепло, если дверь распахнута настежь.

Алонсо последовал просьбе учителя и, косо взглянув на Хуана, молча направился к дальнему столу. Этот задира, как и Фернандо, был охоч до ссор, и в то утро его вид не предвещал ничего хорошего.

Увы, Хуан тут же принялся подначивать Алонсо.

— Доброе утро, сеньор дон! – Он вскочил с места и по-военному выпрямился, от чего его кости болезненно хрустнули. – Вы принесли домашнее задание по чистописанию? Ах! Простите меня! Я забыл, что наша премудрая овца уже освоила чистописание и теперь посещает братство Аристотеля.