Берлинский гейм - Лен Дейтон Страница 67

— За исключением тех случаев, когда вы отдаете свои доходы правительству. Сколько вы отстегиваете политикам в этом году? Десять миллиардов западных марок? – спросил Фрэнк.

Разумеется, они догадывались, кем был Харрингтон, или во всяком случае понимали, чем он себе зарабатывает на жизнь.

Человек из «Бундесбанка» улыбнулся, но не стал отвечать на такие вопросы.

В разговор вступила дама – директор музея.

— Ну, а если, предположим, и вы, и Бонн одновременно останетесь без денег?

— В функции «Бундесбанка» не входит поддерживать правительство либо помогать ему в области экономики, заботиться о полной занятости или сбалансированной торговле. Первоочередная наша задача – обеспечивать стабильность марки.

— Может быть, это личная точка зрения, – сказала меццо-сопрано, – но все зависит от парламентского большинства в Бонне, оно может сделать роль центрального банка такой, какой хочется политикам.

Представитель «Бундесбанка» отрезал себе еще кусок восхитительно пахнувшего «лимбургера», взял ломтик черного хлеба и только потом заговорил:

— Мы убеждены, что независимость «Бундесбанка» в настоящее время является конституционной необходимостью. Ни одно правительство не пойдет на конфронтацию с общественным мнением путем попытки подчинить себе нас с помощью парламентского большинства.

Сын Фрэнка Харрингтона занимался изучением истории в Кембридже, он сказал:

— Официальные представители «Рейхсбанка», без сомнения, говорили то же самое до того момента, когда Гитлер изменил закон, чтобы иметь возможность печатать столько бумажных денег, сколько ему требовалось.

— Что вы и делаете сейчас в Берлине? – вежливо спросил представитель «Бундесбанка».

Миссис Харрингтон торопливо повернулась к меццо-сопрано и сказала:

— Что вы слышали о новой постановке оперы «Парсифаль»?

— «Ты видишь, сын мой, здесь время превращается в пространство…»

Эти слова дали возможность миссис Харрингтон, меццо-сопрано и даме – директору музея начать обсуждение сюжета вагнеровского «Парсифаля» с точки зрения философских аллюзий и символов. Это оказался богатейший источник материала для послеобеденного разговора. Но я устал их слушать и нашел, что намного приятнее поспорить с Поппи насчет относительных достоинств разных напитков, скажем, «алколь бланк». И действительно ли «пуар», «фрамбуаз», «кетче» или «мирабель» были самыми вкусными. Этот спор остался неразрешенным из-за того, что предложили угощения из буфета Харрингтона. Затем Поппи встала и произнесла:

— Дамы удаляются. Идемте со мной.

Возникшее было желание пофлиртовать с ней возродило во мне сомнения и страхи, что мучили меня относительно Фионы. Мне хотелось доказать самому себе, что тоже мог бы заняться чем-то в этом роде, а Поппи была бы достойным призом. Но я оставался достаточно трезв для того, чтобы понимать: время не позволяло, а дом Фрэнка Харрингтона, конечно же, не являлся подходящим местом.

— Поппи, душечка, – сказал я, ощущая, как в жилах моих огнем пылает смесь разнообразных алкогольных напитков, – вы не посмеете сейчас меня бросить. Без вашей помощи я не встану на ноги.

Я притворился изрядно выпившим. Истина состояла в том, что, подобно другим полевым агентам, кому повезло остаться в живых, я уже забыл, что значило быть действительно пьяным.