Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский Страница 71

Конечно, можно было сказать, что глупый крестьянин ошибся, что не может судейский развлекаться, грабя крепостных, – да, собственно, так Феликс Васильевич и заявил. Но тут вылезла одна неприятная закавыка: Аминин не смог представить документов, подтверждающих его службу в Московской судебной палате. Более того, он и вовсе не смог представить никаких документов, подтверждающих его личность, – как, кстати, и помощник его Терентий Хвостов.

По счастью, едва только началась неразбериха и выяснение личности, Терентий, прикрытый могучей фигурой надворного советника, благополучно скрылся от карающей длани правосудия, каковой неожиданно для себя сделался следственный пристав Утицын, в другое время человек тихий и покладистый.

— Пригляди за Пушкиным, – шепнул Аминин Терентию напоследок, и помощник растворился в воздухе.

Самого же Аминина взяли под белые его аристократические руки и препроводили в камеру.

Место это оказалось чрезвычайно неприятным: большая, сырая и дурно пахнущая комната с лавками для сна, в углу рядом с дверью – ведро для естественных надобностей. Впрочем, это все было бы еще полбеды, но в той же камере сидело человек пять разного рода мазуриков и шаромыжников. Публика это была опасная и лихая, и, в отличие от надворного советника, разряженная в самые живописные лохмотья. Появление в камере хорошо одетого господина в горностаевой шубе и явно из дворян произвело впечатление артиллерийского ядра, случайно упавшего в болото, – все обитатели камеры немедленно расползлись по углам и затихли, исподтишка поглядывая на вновь прибывшего.

Надворный же советник тем временем как ни в чем не бывало уселся на свободную лавку и стал меланхолически глядеть на улицу сквозь грязное зарешеченное окно. Оставалось только благодарить судьбу, что у него не отобрали шубу: хотя в убогом этом узилище и должны были топить, но холод тут стоял преизрядный. Причиною было нечеловеческое изобилие в камере дыр и щелей – через них снаружи не только проникал холодный воздух, но даже и крысы с усами такими длинными, словно не от штатских грызунов они произошли, а прямо от гусар или уланов.

Если бы сокамерники надворного советника отложили в сторону привычные тюремные дела и прислушались, они бы услышали, как тот чуть слышно напевает себе под нос необыкновенно грустную песню:

— Заинька-горностаинька… некуда заиньке выскочить. Кругом всё заборы высокие, а у заиньки ножки коротенькие…

И так пел снова и снова, не двигаясь дальше, как будто этими несколькими словами вся песня и исчерпывалась. Если бы тут вдруг каким-то чудом оказался покойный Кирша Данилов, Михаил Чулков или другой какой собиратель русского фольклора, он непременно бы напомнил Аминину, что у песенки этой есть еще и бодрое продолжение:

Ну-ка, зайка, боком-боком,

Перед нами скоком-скоком,

Ну-ка, зайка, повернись,

Кому хочешь, поклонись.

Впрочем, может быть, Аминин и знал продолжение, но по какой-то причине не хотел его петь.

— Заинька, – меланхолично напевал он, – горностаинька… Некуда заиньке выскочить…

Тихая тюремная медитация продолжалась с четверть часа, пока, наконец, самый храбрый из шаромыжников, верзила по кличке Вареный со стесанным наискось лбом и звериной харей, не подошел поближе к Феликсу Васильевичу и не спросил от имени всей камеры, слегка пресмыкаясь перед вышестоящим: