Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Животов Страница 89

— Господи! Да что же это такое?

И Антона опять увели в тюрьму.

Началось следствие по делу об убийстве Сеньки-косого. Рябчик, Вьюн и Тумба вместе с Антоном были привлечены к следствию. Все они как один отрицали даже и существование Косого и прямо заявили, что Смолин брешет.

— Путь он покажет, где мы зарыли убитого.

Антона с конвойными повели на Горячее поле, долго бродили там по кочкам и ничего не нашли. Антон и сам не мог найти без провожатого ни кущи Тумбы, ни того леска, куда уволокли они мертвого Сеньку.

— Послушай, – строго обратился к нему следователь, – да ты, кажется, шутки шутишь с нами, сказки рассказываешь?!

— Видит Бог, я говорю правду!

— Ты уж божиться-то брось! Какой Бог у разбойников Горячего поля! Как же ты жил на поляне у Тумбы и не можешь найти?

— Никогда я там не жил! Я и был-то там всего два раза, и оба раза меня приводили товарищи. Когда я последний раз возвращался один и запутался, вышел к скотобойне, меня забрали.

— Ну, довольно нам с тобой возиться! Твой рассказ о Сеньке-косом мы признаем вымыслом и следствие прекращаем. Ты пойдешь в Сибирь, а за то, что обманывал нас четыре месяца и заставил по пустякам время тратить, тебе, по прибытии на место, дадут десять ударов плетьми. Вперед сказов не выдумывай.

Опять у Антона запрыгало и заплясало все в глазах. Он грохнулся в камере.

XI. В «Салошке»

Глухой шум доносился даже на улицу из ярко освещенных окон второго этажа, занятого «салошкою». Странный шум. Звуки какой-то кадрили, крикливое пение не то цыганского хора, не то молчановских песенников, возгласы пьяных посетителей, визг женщин – все это сливалось в один общий гул.

По устланной коврами лестнице посетители поднимались в «салошку». При входе – аквариум с фонтаном и за ним широкие двери в зал. Как ни широка дверь, а из нее, точно из бани, несется клубами спертый, почти раскаленный воздух. Только воздух этот насыщен не водяными парами, а удушливою смесью сивухи, табаку, человеческого пота и какого-то зловония. На свежего человека этот букет действовал ошеломляюще, и чтобы остаться в этой атмосфере, нужно скорее пить и пить как можно больше.

Зал переполнен. Гуляет человек четыреста-пятьсот. Кавалеры ходят, обнявшись с дамами. Одинокие задевают свободных девиц. Смех перемешивается с визгом, руганью. В глубине сцены ревут и пляшут раскрашенные девицы в грошовых тюлевых костюмах. Их никто не слушает, но им полагается реветь, и они ревут. По программе это «концертное отделение». После него танцы для самой публики. Три скрипки с контрабасом и барабаном режут ухо. Девицы и кавалеры, способные еще держаться на ногах, пляшут. Смех, визг, крики, возгласы совершенно заглушают скрипки.

К залу примыкает анфилада комнат со столиками. Это буфетная зала, где публика сидит окончательно на якоре; если бы раздался крик «пожар» или «дом валится», то и тогда ни один из них не в состоянии был бы пошевелиться! Большинство дошло до «мертвой точки».

Но все это цветочки. Ягодки – в глухих кабинетах, вход в которые задрапирован витринами цветов и фруктов. В кабинетах настоящий гость, а это все шантрапа, «корюшка», мелочь одна. Эти берут числом. Их бывает до тысячи пятисот человек, и, следовательно, по рублю составляет полторы тысячи. А в кабинетах иногда один гость платит по счету тысяча пятьсот – две тысячи рублей. Про то, что делается в его кабинете, знают только свои. Ему все позволено, дозволено и разрешено, потому что он платит.