Дочь поэта - Дарья Дезомбре Страница 94

— Давайте сделаем следующим образом. — Он наклонился ко мне, и я наконец смогла поднять на него глаза. — Вы съездите домой на выходные, подумаете… И может быть, кхм, вернетесь с чем-то, чуть более напоминающим поэзию.

Он потрепал меня по колену.

— Жду от вас великих свершений, девочка моя.

В ответ я чуть не всхлипнула. Меня изгнали из Рая. И у меня был один способ вернуться. Уже в пригородной электричке я позвонила Славе.

— Спасай! — зашептала я в тихой истерике в трубку. — Надежда только на твой прилив вдохновения.

— А як же? — я услышала, как он улыбнулся в трубку. — Только и тебе нужно будет меня как-то э… промотивировать.

Что угодно! Я скороговоркой пообещала ему ужин из трех блюд, безудержный секс и, наконец, завтракв постель.

— Вот! Совсем другое дело. Прям чую, как спускается со своих Парнасов мой — тыгдым, тыгдым, тыгдым — Пегасус!

* * *

— И что ему не понравилось? — уже через пару часов Славик сидел у меня на кухне. Я суетилась у плиты — только бы не отвлекать его от листков с переводом.

— Говорит, что это — инструкция к холодильнику.

— Но это и называется подстрочником. Разве нет?

Я пожала плечами, не разворачиваясь от своих сковородок.

— Он, наверное, ждал от меня настоящих стихов.

Я не услышала, как он поднялся из-за стола, подошел и обнял.

— Боишься, что разочаровала его?

Я кивнула, борясь со слезами.

— Знаешь, кого ты никогда не разочаруешь? — Он почти силой развернул меня к себе, заглянул серьезно в глаза. — Меня.

— Это тебе так кажется. — Я попыталась улыбнуться.

— Я же люблю тебя, дурочка. — Он потерся носом о мой нос.

— Я знаю.

— А раз знаешь, то не ссы. Переведем мы твоему папаше за выходные стишков. Штук пять ему хватит?

Я мелко закивала. В эту секунду я тоже любила его. И любила еще весь оставшийся уик-энд, когда он, забравшись с ногами в несвежих белых носках на диван, что-то шептал себе под нос, записывал в блокнот, потом вскакивал, кружил по комнате, и снова бросался на диван, вымарывал строчки. Я передвигалась по квартире бесшумно: убирала, готовила, ходила в магазин. Накрывала стол для романтического ужина — свечи, льняные с вышивкой салфетки…

— Ого! — похохатывал он, садясь за нарядно накрытый стол. — Наконец-то мы, пииты, в чести!

Впрочем, больше мы о стихах не говорили, рискуя спугнуть беседой о ямбе и хорее прилив Славиного вдохновения. Зато я впервые без раздражения слушала его рассказы про некрасивую уральскую жизнь. Слякотное лето за городом. Грудастую продавщицу местного сельмага, привычным жестом смахивающую влажной тряпкой плесень с буханок хлеба, задиристых местных блатных кентов, что приревновали его к той самой продавщице.

Я, в ответ, тоже делилась с ним сплетнями двухсотлетней давности.

Как Дантеса через несколько лет после гибели Пушкина чуть не пристрелили неизвестные в эльзасских лесах. А секунданта его, Д’Аршиака, таки пристрелили, и тоже на охоте, и тоже неизвестные. Как уже после смерти жены Жорж подарил свой портрет переехавшей жить в Европу с супругом Александрин Гончаровой, к тому моменту уже баронессе Фризенгоф.

— Азе? — поднимал бровь мой кузнечик.

— Данет, конечно. — Я лежала у него на плече. — На самом деле портрет, естественно, предназначался все той же Натали, приезжавшей навестить Александрин в ее имении.