Дочь поэта - Дарья Дезомбре Страница 95

— Может, они с Дантесом еще и встречались? — возмущенно приподнимал Славик голову. — После всего-то!

Я пожимала плечами. Может. Какая разница?

— А сам-то Дантес, как думаешь…

— Что?

— Любил Наташу-то?

Я вздыхаю. Поворачиваюсь на спину.

— После ранней гибели жены и до собственной смерти в восемьдесят три года…

— Смотри-ка, хорошо пожил…

— Не перебивай. Так вот: за прошедшие между этими датами почти полвека мы ничего не знаем о его интимной жизни. Ни об одной связи. Логично предположить, что он оставался верен Геккерну. Их, кстати, и похоронили рядом: Дантеса, Геккерна и несчастную Катрин Гончарову между ними…

— Подожди. Логично предположить, но ты думаешь, что все сложнее?

Мне не хочется говорить об этом, но раз уж он спросил…

— После смерти у него в документах нашли письмо из Москвы, от некой Мари.

— Мари?

— Имя здесь, скорее всего, изменено. Директор почтового департамента, Булгаков, легко перлюстрировал переписку, и исходя из темы…

— Окей, окей. И что пишет эта самая Мари?

— Что выходит замуж, за хорошего человека.

— За Ланского…

— Как вариант. И просит его сжечь все письма и уничтожить ее портрет «во имя тех нескольких дней счастья, что я подарила вам».

— Ого! Значит…

— Значит, они были. Дантес, как истинный джентльмен, уничтожает письма с портретом. Все, кроме этого, последнего. Она там еще пишет, — я прерываюсь на секунду, почему-то мне каждый раз хочется плакать, когда я вспоминаю эти, против воли выученные наизусть, строчки: «Будьте так счастливы, как я того желаю, всем тем счастьем, о котором я мечтала для вас и которое судьба не позволила мне подарить вам. Теперь мы разлучены навсегда».

Славик привстал на локте, заглядывая мне в лицо. И аж присвистнул.

— Ничего себе… Это всё?

— Еще про то, как она никогда не забудет, что он сделал ее лучше и что она обязана ему добрыми чувствами, которые были ей ранее неведомы.

— Ему?! А не Пушкину?! Вот же дурында!

Я поворачиваюсь к Славику, и мне все еще хочется плакать.

— Ты не понимаешь, — говорю я тихо. — По-настоящему нас могут изменить только те люди,которых мы любим. И потому, как ни тщился воспитать свою жену Пушкин, у него мало что получилось. А у Дантеса — получилось, хоть тот особо и не старался. Amor vincit omnia.

Он натянул мне на оголившееся плечо одеяло.

— Любовь, типа, побеждает все?

— Не только побеждает, — шепчу я. — Но и разрушает.

Вспоминаю Двинского. И отворачиваюсь к стене.

* * *

По пути обратно на дачу, везя с собой драгоценные пять стихотворений, я пытаюсь проанализировать свои нынешние идеальные отношения со Славой. И где-то в районе Белоострова, вынырнув на холодный воздух реалий, прихожу к горькому выводу: наша с ним пара таковой на самом деле не является. Эти отношения существуют, покуда за нашими спинами маячит третья крупная фигура. До тех пор, пока Двинский нуждается во мне, я нуждаюсь в Славе. Слава же единственный, кто просто любит. Что ж. Неудивительно, что стихи из нас троих получаются только у него.

— Отлично! — Двинский, налив мне традиционную чашечку кофе, голодными пальцами хватается за страницы, быстро, а потом все медленнее, все внимательнее читает. — Ника! Что сказать?

Он улыбается, поигрывает бровями.

— Вы — настоящий поэт.

Я покрываюсь краской: как думают все присутствующие — смущения. А на самом деле — стыда. Раз, два, три хлопка. Это на другом конце стола Алекс изображает овации.