Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 108

— Свин… Хор-роший!

— И ещё – да, гостиницу, где остановиться хочу, назвать собирался. Называется она «У Горностая», и хотел я сказать: вот распрощаемся мы, пойдём каждый своей дорогой – приходи туда, живи со мной, только Свина не приводи.

— Весьма великодушное предложение! – Говорящий улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с потолка. – Благодарю тебя. Искренне благодарю.

— Так вот, о чём я: насчёт того, что Свин мне не по сердцу, – неправда это. Неправда. Боюсь я его. Громадный, силищи в нём немерено, а слепота, я так думаю, озлобила его здорово. Оно и неудивительно: я бы, лишившись зрения, тоже, наверное, озлобился бы на всех вокруг, – нервно хихикнув, прибавил Выжлец, – так что Свина за это упрекать даже не думаю… однако страху он на меня всё равно нагоняет, сам понимаешь. Я молодой ещё, а Пижма, может, уже и первенца нашего носит, и гибнуть мне, знаешь ли, как-то совсем неохота.

— Ну, гибнуть и нам, старикам, уверяю тебя, не хочется вовсе. Итак, стало быть, неприязни к Свину ты не питаешь. По нраву ли он тебе?

— Э-э, – не слишком уверенно промычал Выжлец. – Да. Да, ещё как. Боюсь я его по-прежнему, однако нравится он мне, спору нет.

— И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

— Если хочешь, приводи и Свина.

— И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

— Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может… Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

— Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

— Можешь не сомневаться! Какое?

— Ложись спать.

— Так ведь я думал… Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил… вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

— Огонь… кор-рм, – объяснил Орев.

— Не нужно. Будь добр, ложись спать.

— Холодает же.

— Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса…

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными, что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.