Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 109

Прочь из города бреду я —

Вслед не глянет, не махнёт…

Что ж я? Думаешь, тоскую?

Ну уж нет! Наоборот!

Им, красоткам, веры нету,

Горький опыт не соврёт.

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же…

Вон фонтан и садик милый,

За окном девчонка шьёт,

Ну, дерзай! Собраться с силой,

Да на яблоньку! Вперёд!..

А красоткам веры нету,

Горький опыт не соврёт.

— Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

Стар уже я, в путь пора мне,

Расставание грядёт,

Не горюй: тебя прекрасней

Не видал круговорот!

А красоткам веры нету,

Горький опыт не соврёт.

— Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

— Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

— Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

— …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

— Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей…

— Придите ко мне доброй волей…

Придите ко мне доброй волей…

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

— Крапива? Где Крапива? Крапива…

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

— Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

— Я любила тебя, Крапива…

— Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

— Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…»

Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

— Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице…

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…