Громов: Хозяин теней 3 - Екатерина Насута Страница 11

И меня отпустило.

— Просто…

— Потом, — Тимоха покачал головой. — Поговорим.

И улыбнулся. Он как-то так вот улыбался, что злость уходила, раздражение, да и дышать становилось легче. И не магия это, разве что какая-то такая, особая, врождённая, которая случается с некоторыми людьми.

Я киваю.

Поговорим.

И чувствую тяжёлый взгляд деда, и недовольный — Татьяны. Вот с кем у меня категорически отношения не складываются. Не любит меня сестрица.

— И о чём шепчетесь? — интересуется она, слегка щурясь.

— О театре, — вру я. — Никогда прежде в театре не был. Там что, взаправду поют? И что, всё время?

И физию преудивлённую делаю.

— Ага, — Метелька, которого вынужденное молчание угнетает едва ли не больше, чем предстоящий урок арифметики, тоже оживает. — Я слыхал, будто эта… как её там… Во! Прима! Что она так голосит, что прям люстра упасть может!

— Тоже в театре не был? — интересуется дед, пряча улыбку.

Выражение лица у Танечки уж больно любопытное. Она пытается сохранять невозмутимость, и всё же из-под маски выглядывают — ужас от нашей необразованности, тоска от понимания, что мы, такие дикие, всё же теперь роднёй считаемся, и мрачное желание нас образовать и цивилизовать.

— Не, в театре не был, чтоб в самом. Ну… так-то на ярмарке был! — спохватывается Метелька и глядит на меня победно. — Там тоже театра была! Приезжали одни! И я на забор залез.

— Зачем?

— Так… не пущали. Пять копеек стребовали, а откудова у меня пять копеек? Но они стали бочком, и если на забор, то и ничего так, видать было. Так вот… там тётка такая выходила. Красивая. Большая.

Метелька и руки развёл, показывая объемы красоты ярморочной примы.

— И вся рожа набелённая, сама ж в кудельках. Один в один, как овечка наша. Вышла такая, глянула по сторонам и ка-а-к заверещит. Сама здоровая, а голосок — тонюсенький… и руки к сердцу, типа она помирает. А мужик один из-за кулисок тотчас выскочил и ну вокруг неё бегать и тоже петь. Громко так. Гулко. Вот аккурат, как поп на службе.

Лицо у Танечки вытягивалось.

— И главное, поёт и её хватает, когда за руки, когда за задницу… — Метелька запнулся, запоздало вспомнивши, что в приличном обществе чужие задницы не обсуждают. — А когда… и за верхние достоинства. Они там очень достойные были.

Тимоха фыркнул и плечи его мелко затряслись.

— Ну она тогда верещать перестала и помирать тоже. Наверное, от злости… у нас на деревне за такое любая баба бы коромыслом и по плечам… а тут только верещать перестала. Воспитанная… а! после они ещё частушки пели. Похабные. Частушки народу больше понравились…

Тимоха заржал уже не сдерживаясь.

А на лице Танечки проступил румянец. Такой вот…

— Дедушка…

— Что ты хочешь, дорогая. Юноша действительно в театре нормальном не был. И думаю, не надо его пока травмировать искусством. Не выдержит он.

И Метелька, представивши, верно, перспективу поездки в театр в сопровождении моей дорогой сестрицы, спешно закивал, подтверждая, что так и есть.

Не выдержит.

— Что ж… Тимофей, тебя Николай Степанович ждёт. Танечка… ты, как обычно. Савелий, идём.

В дедовом кабинете пахнет табаком. Запах этот пропитал и ковры, и дубовые стены, и плотную ткань занавесей, которые дед раздвигал длинным крюком на палке.

Слуги сюда не допускались.

А потому на полках старого шкафа лежала пыль, она же неуловимым покрывалом легла и на кожаный диванчик у стены, и на огромный древнего вида глобус, смазав и без того выцветшие линии, отчего материки и океаны слились в одно пятно. На экваторе из-под пыли плесень проглядывала, грозясь разрастись новым континентом. Пыль лежала и в углах, и на покрытом коваными узорами коробе сейфа, ныне приоткрытого. Пыль была такой же частью этого места, как и запах.