Сердце и порох - Э. Б. Голден Страница 112

— А еще Ихан Хулей – это один из самых крупных спонсоров в Кунсии, – объяснила я. – Искусство его влечет куда сильнее политики, но он считает, что ничто в Луисонне не сравнится с кунсиийским творчеством. Если докажете ему обратное, он вас озолотит.

— Я уже приглашала его стать спонсором «Милого зимнего вечера». Он отказал.

— Потому что его не впечатлило.

Мезуя посмотрела на кровь, стекающую по обеим моим рукам.

— Я обещала труппе, что мы больше не будем участвовать в политических махинациях. В прошлый раз нас это чуть не уничтожило.

Я шмыгнула носом.

— Политика сейчас везде. Взять тот же «Рояль». У азы Весканоры все ресурсы и вся власть. Вам с ней за богатых спонсоров не потягаться, точно не без помощи барона Хулея. По одному его слову весь остальной город выстроится в очередь. У вас появится столько денег, что не будете знать, на что тратить.

— Что ты предлагаешь?

— Дайте мне выяснить, чего он хочет. А потом мы именно это ему и преподнесем.

Повисла долгая пауза. Мезуя смотрела на меня, пытаясь оценить угрозу. Я могла сдать ее Хулею, рассказать всем, что они с Эсмаи натворили, спасти свою шкуру, но я так устала мухлевать. Устала разрушать. Мне хотелось создать что-то прекрасное. Работать с людьми, а не против них. Заслужить свое место среди «Тайных Игроков», а не украсть его.

«Каждый сам за себя», – прошептал в голове отец.

Я его проигнорировала.

— Это не шантаж, – тихо сказала я. – Что вы теряете?

Наконец она кивнула.

Взяв нож, я влезла обратно в рваное платье, поморщившись, когда рукав коснулся раны.

— Лучше сходи к Найф, пусть зашьет, – сказала Мезуя, садясь в кресло и прижимая платок к царапине, которую я оставила на ее горле. – И да, Вота?

Я замерла у двери.

— Я знаю человека, который может перекрыть шрам татуировкой. Он проверен, он очень дорого стоит, но, если провернешь это дело, сможем избавиться от метки. Безопасно.

Когда я обернулась, у нее был теплый взгляд, словно она правда хотела помочь. Я уже давно уяснила, что людская щедрость заканчивалась там же, где твоя полезность, и любые попытки верить в лучшее вели лишь к разбитому сердцу. Но, когда я вышла из комнаты, меж моих ребер заворочалось что-то горячее и опасное. Что-то до ужаса похожее на надежду.

Сцена тридцать седьмая

Фирин

Тогда

В Кровавый Пятдень Эзнур поставил меня перед выбором: я могла работать на нодтактов, а могла умереть.

Он дал мне ночь на раздумья, и я провела ее, петляя по улицам Луисонна, словно от разверзшейся внутри меня беззвездной черноты можно было сбежать. Осознание того, кем я была на самом деле, всех тех ужасных вещей, что я сотворила, лежало на коже масляным слоем, который невозможно было стереть.

Глаза следили за мной повсюду. Сверкали в темных переулках, со ступенек таверн, из-за занавесок на окнах. Куда бы я ни шла, сколько бы лиц я ни надевала, я не могла избавиться от преследовавших меня нодтактов.

С наступлением сумерек из рабочего района повалили клубы дыма, заволакивая небо на востоке. Старая фабрика пылала, словно предупреждение, яркое и бесповоротное. На грудь лег отвратительный, тяжелый груз.

Реформисты были побеждены. Театра больше не было.

И мне было никак не избежать того, что предстояло дальше.

Когда солнце взошло над горизонтом, я вернулась в штаб нодтактов. Монстрообразное здание заслоняло собой солнце, и когда я шагнула в тень, по позвоночнику пробежали мурашки. Отец свой выбор пресмыкаться перед ставами сделал, и сделал его давно, но мне не обязательно было прогибаться, как он. Да, я готова была работать на них какое-то время, но рано или поздно я собиралась сбежать.