Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 156

Оливин замерла, не сводя с него глаз, и он, пусть даже не в силах различить выражение лица собеседницы, почувствовал: она ждёт, надеется…

— По-моему, они – так называемая сигнатура, то есть знак, символ, которым обозначает себя бог, удостоивший нас речения. Чаще всего сигнатурами служат образы зверей либо птиц. Для Иеракса, к примеру, стервятник, для Фельксиопы – лань…

— Но там же нет… Но там же нет ни одного…

— Действительно, нет. Никакой живности в нашем стихе не упомянуто.

Борьба с собственной совестью заставила его замолчать без малого на полминуты.

— Честности ради должен заметить: настоящий авгур сказал бы, что стих сей ниспослан Пасом. Прежде всего, у нас здесь его образок, а во-вторых, ниспослателем либо ниспослательницей пророчества обычно считается божество, упомянутое в стихе по имени. Однако это вовсе не всегда верно, и в нашем случае, на мой взгляд, не так. Звёзды, на первый взгляд кажущиеся столь неуместными, находятся, как я уже говорил, за пределами сего круговорота. Таким образом, их, предметы, находящиеся вне – и только вне – его пределов, вполне можно счесть сигнатурами Иносущего, как, безусловно, и в одном давным-давно привидевшемся мне сновидении.

На этом он замолчал в ожидании возражений, но Оливин не возразила ни словом.

— Да, в тот раз я видел во сне лошадей, а лошади считаются сигнатурами Сциллы, но мне даже в голову ни разу не приходило, что сон ниспослан ею, так что… так что давай посмотрим на звёзды. Мы с женой в молодости нередко любовались ими…

Улыбнуться ему, невзирая на все старания, не удалось.

— Итак, «созвездья склонились». То есть склонились к закату. Представь себе необъятную лазурную равнину неба, дневного неба, каким оно видится с Синего… Кстати заметить, лазурь – также оттенок синего.

Оливин кивнула.

— Поскольку звёзды клонятся к закату на Синем, я вижу в сём предостережение: влияние Иносущего там уменьшается, слабнет, пусть даже Синий также находится за пределами этого круговорота.

— А это… А это плохо?

— Для живущих там, вне всяких сомнений, плохо, и, кажется, я догадываюсь, отчего так происходит. Один из боженят, явившийся ко мне минувшей ночью, сказал мне, что новые поселенцы на Синем и на Зелёном более не нужны: отсюда их, дескать, улетело достаточно, а все, кто ещё здесь, здесь пускай и останутся.

— Я не знала… Я не знала об этом.

— Всё верно, об этом знают считаные единицы. Мне было велено передать его распоряжение всем и каждому, но я этого не сделал… по крайней мере, пока.

На этом он снова ненадолго умолк, вспоминая Новый Вирон с Пахароку.

— Видишь ли, Оливин, у нас, на Синем, почтения к богам исчезающе мало. Благочестие не на высоте, а посему не на высоте и порядочность. Нашим богом стало богатство – земли, карточки, золото. Хоть какую-то толику богобоязненности проявляют лишь последние, новоприбывшие поселенцы, привёзшие её с собой. Однако на Синем они чаще всего вскоре теряют её, а Иносущий, мало кем признаваемый даже здесь, там практически позабыт.

— Не плачь… Не плачь, патера…

— Я-то корил, упрекал себя в том, что не воздавал ему должного, что оказывал ему почтение хорошо если раз в году, однако никто более, даже мои сыновья… впрочем, неважно всё это, – подытожил он, утирая лицо широким рукавом риз. – Но твоя мать, Оливин, должен отметить, почитает богов до сих пор.