Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 157

— Ты знаешь… Ты знаешь её?

— Ещё бы! Незадолго до отбытия на Зелёный я виделся и разговаривал с ней. Только всё не решался рассказать об этом тебе, поскольку… поскольку…

Потянувшись к нему над тряпицей, Оливин крепко стиснула его руку тонкими жёсткими пальцами, покрытыми чем-то, с виду похожим на человеческую кожу.

— Поскольку она ослепла.

Пальцы Оливин разомкнулись, тонкая металлическая рука, упав вниз, повисла вдоль тела.

— В остальном с нею всё благополучно, и я… я абсолютно уверен: зная о твоём существовании, она непременно попросила бы передать, что любит и помнит тебя. Однако сейчас она слепа, как и мой друг, Свин. Сказать правду, порой я думаю: быть может, Свин послан мне именно для того, чтоб я не забывал о твоей матери.

Умолкнув, он подождал ответного замечания, хоть словца, но Оливин промолчала.

— Уверен, ты скажешь, что так покарали её сами боги, – откашлявшись, продолжал он. – Такова, дескать, кара богов за то, что она, повинуясь божественной воле, бросила тебя… однако я люблю её всё равно. Люблю и невольно жалею. Так вот, она дала мне с собой один из собственных глаз – ослепший, конечно же, однако дала она его мне, чтоб я, добравшись сюда, смог найти для неё пару исправных. Увы, я его потерял. По крайней мере, в кармане его более нет.

На этом он снова умолк, и безмолвие Дворца Кальда окружило, окутало их обоих.

«Но ведь кто-то здесь наверняка есть, – напомнил он себе самому. – Повар на кухне, садовник, встретившийся нам в саду… да и нынешний кальд, Бизон, с майтерой Мятой, отрёкшейся от обетов, чтоб стать ему женой, тоже живут в этом высоком безмолвном здании».

Бесспорно, бесспорно, однако дворец словно вымер: казалось, что воистину живых вокруг нет, что даже закутанная в мешковину собеседница в действительности не жива, что здесь, во дворце, и находится средоточие запустения, распространившегося на весь Вирон.

— Потерял… Потерял его?

Глухой, дребезжащий голос с тем же успехом мог оказаться посвистом ветра в дымоходной трубе.

— Да, так и есть, – вспомнив о незавершённом толковании, ответил он. – Полагаю, он остался там, на Зелёном, вместе с… – Тут он хотел сказать «вместе с моими костями», но в последний момент передумал. – Вместе с моим колечком и прочими вещами.

Закутанная в мешковину собеседница его словно бы не расслышала.

— Понимаешь, он всё равно уже никому бы не пригодился. Ни ей, ни кому-либо ещё. Она хотела, чтоб я взял его с собой в качестве образца, дабы не ошибиться в поисках.

— Мне… Мне повезло.

— Прошу прощения? – усомнившись, не ослышался ли, переспросил он.

— Я не слишком исправно работаю… Я не слишком исправно работаю, патера.

— Все мы не без изъянов. Однако хромая нога либо ещё что-нибудь в том же духе – куда как лучше, чем… чем предрасположенность к злу.

— Но мои глаза… Но мои глаза в полном порядке. Я могу… Я могу видеть. Ты сам… Ты сам сказал. Это ведь везение… Это ведь везение, верно?

— Да, разумеется, верно. Но ты, Оливин, позволила мне снова отклониться от главного – от стиха, выбранного для нас божеством – то есть, как полагаю я, Иносущим. Там есть двоеточие. Известно ли тебе, что такое двоеточие? Не точка, не точка с запятой, но именно двоеточие? Две крохотных точки, одна над другой?

Оливин не ответила, и он сбивчиво, путаясь в мыслях, продолжил: