Песнь безродного - Карина Володина Страница 210

— Если твои студенты думают, что самовольное применение сыворотки закончится для них букетом цветов, а не инъекцией антидота в задницу, это не мои…

— Я не писал ничего о букетах цветов. Я сейчас не в настроении для твоих остроумных сравнений, Петер. Не зли меня. Я попросил тебя уйти. Угомонись и убирайся отсюда.

— Да не мне тут нужно угомонитьс…

— Ох, – слышу я из дверей голос Генри Лазареску.

Мы встречаемся с Листером взглядами.

И как бы хорошо я ни овладел за последние девять месяцев румынским, каким бы обширным словарным запасом ни обладал в родном английском, во всём мире, наверное, нет языка, способного описать то, что я вижу в его глазах.

Глава 19

Лебединая песнь

— О, месяц Май, весёлый месяц Май! – громким, хорошо поставленным голосом декламирует Флорин с каменного балкона. – Как много света, света, света! Ах, душеньку влюблённую не май и стань моею Королевой Лета!

Генри Лазареску, стоящий рядом, смотрит на него с очень сложным выражением лица. Привычная безмятежно-благодушная улыбка на губах – и полный ужас в глазах. Так вам и надо, мастер Хэнрик. Если бы вы присутствовали в жизни своих студентов почаще, то знали бы, что позволять Флорину Ротару выступить с приветственной речью – идея даже хуже, чем передать академию под контроль полнокровников.

— И соловей, чудесный соловей, – не успокаивается Флорин, – так жалобно поёт и упоённо…

— Я сейчас сдохну, – сдавленно шепчет мне на ухо Сильвана.

— Да уж, – шепчу я в ответ.

— Посмотри на Элизку…

Я кошусь налево.

Элиза смотрит на Флорина такими глазами, что впору подвешивать над его головой веточку омелы. Рот Элизы слегка приоткрыт, поднесённые к нему руки замерли в подрагивающей от обуревающих чувств лодочке. Если бы Флорин, тоже не отрывающий от Элизы взгляда, догадался выбрать стихотворение на французском, а не на английском, Элиза могла бы перестать быть Трипон уже к сегодняшнему вечеру.

— …не май влюблённой душеньки моей и выслушай признанье благосклонно…

Листер опирается на каменную перегородку у края балкона и закрывает лицо левой рукой, сотрясаясь то ли от вызванных этой проникновенной поэмой рыданий, то ли от беззвучного хохота. Почему-то я бы поставил на последнее. «О, ну конечно, Флорин, – широко оскалился Листер пару месяцев назад, когда Флорин обратился к нему со своей блестящей идеей «слегка разбавить приветственное обращение мастера Хэнрика». – Конечно, я передам мастеру Хэнрику твою идею. И сделаю всё возможное, чтобы он согласился. Стихи у нас ещё не читали».

Впрочем, шалость удалась не на сто процентов. Возможно, даже не на пятьдесят: не то чтобы мастеру Хэнрику было кого «приветствовать».

Потому что мастер Хэнрик «трагически ошибся с разосланными для официальных представителей учащихся датами охотничьих смотров».

Если не выражаться витиеватым хэнриковским языком, мастер Хэнрик знатно облажался, сделав для наших родителей почтовую рассылку откуда-то ещё с испанских берегов и указав, что смотры будут после бала, а не перед ним.

Поэтому на деревянных скамейках для пикников, сдвинутых в дюжину рядов во внутреннем дворике, сидят лишь полсотни студентов академии. Никаких родителей.

Ну почти.

— Он всегда был очень творческим мальчиком, – шепчет дрожащий голос справа от меня. – Ох, Алин, вы знаете, он выучил свой первый стих в полгода, я помню этот день, как сейчас…