Ведьмы. Ру 3 - Екатерина Насута Страница 211

Хотя… Наум Егорович давно подозревал, что у женщин какие-то свои, совершенно особенные отношения с окружающим пространством. Иначе как в ограниченном объёме сумки дорогой супруги помещается практически неограниченное количество предметов?

То-то и оно.

— Вы… вы его убьёте… — всполошилась Ниночка. — Мальчик не виноват…

— Не виноват…

— Мой… не отдам! — тварь дёрнулась и ледяные путы затрещали.

— Можно подумать, я у тебя спрашивать стану. Так, рука… руки тощие, ноги тощие… туда особо не спрячешь… а вот… думайте, Ниночка. Думайте! Вы эту карту читали. В него должны были засунуть что-то такое… что-то, что и притянуло тварь.

Та захрипела и оскалилась. И сказала:

— А хочешь, подскажу? В башке его! В башке ищи! Дай по черепушке, чтобы хрястнула! Хрусть и всё! А внутри…

— Нет! Череп ему не вскрывали. Это совершенно точно. После операций на мозге… любого вмешательства… обязательно проводят контрольные тесты. И не единожды. И комплексы стандартны, обширны. Мозг — структура сложная, поэтому целителям важно убедиться, что он восстановит свои функции в полном или хотя бы в ожидаемом объеме. Плюс дополнительные препараты назначают, а их не было!

— Врёт! Тупая баба! Я её быстро выпил. Раз и нетушки! А этот нытик плакал, плакал…

Ниночка щёлкнула пальцами.

— Скорее… скорее брюшная полость. В грудной клетке довольно тесно. Сугубо физически. Её объем ограничен рёбрами, и в целом… подростковый период, возможен резкий, при этом неравномерный рост. И да… я бы не рискнула что-то оставлять там. Сердце. Лёгкие. Работу сердца этот предмет может нарушить, да и лёгкие тоже довольно чувствительны. Печень… много сосудов и любое повреждение может стать летальным. Почки. Я бы поставила на брюшную полость. Позволите? — Ниночка передвинулась. — Какого размера должен быть предмет?

— Не знаю.

— Вы не могли бы убрать лёд. Мне нужен мягкий живот.

— А хрен тебе, дура! — сказала тварь и задёргалась.

— Спою, пожалуй…

— Наум, заткни уши.

— Я не так плохо пою, братец…

— Ему ещё рано уходить.

— Знаю. Не уйдёт. Он теперь, почитай, мёртвый. А мёртвым…

— Дура!

Калина мягко улыбнулась. И запела. Голос её обволакивал, убаюкивал, и слышалось в нём заунывное завывание вьюги, и плач первой капели, который вот-вот прервётся, не способный удержаться пред морозами. И слёзы будто бы, причитания…

— Бай, бай да люли,

Хоть сегодня умри.

Сколочу тебе гробок

Из дубовых досок. [1]

Наум Егорович моргнул, стряхивая оцепенение. А вот демон затих, вытаращив глазища.

Завтра мороз,

Снесут на погост.

Бабушка-старушка,

Отрежь полотенце,

Накрыть младенца.

Главное, если не вслушиваться, то так и тянет прилечь, и удержаться в сознании выходит немалым трудом. А вот как начнёшь в смысл вникать, так весь сон и снимает.

— Он… он засыпает… — Ниночка осторожно прикоснулась к животу мальчишки. — Можно?

— Можно. И шептать не надо. Сестрицын сон так просто не скинуть.

Тянуло перекреститься. Но Наум Егорович удержался. А Ниночка что-то делала, мяла, давила.

— А ноги можно ему приподнять? То есть, в коленях согнуть… да, вот так… тут, смотрите… вот попробуйте сами. Ощущаете уплотнение? Крупное довольно. Что это?

— Сейчас посмотрим, — Женька убрал руку Ниночки и, поглядев на Калину Врановну, уточнил. — Не очнётся ведь?

— От моих песен сами не просыпаются, — сказала та. — Но кровь пошатнёт границы. Его кровь… она посильнее твоей будет.