Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 288

— Да, понимаю.

— И больше никогда ни о чем меня не проси. – Адра отпустил руку Идаан и отвернулся. – Теперь ты до самой смерти передо мной в долгу. А я тебе больше ничего не должен.

— За убийство моего отца? – резко спросила Идаан.

— За то, что я принес тебе в жертву, – ответил Адра и, не взглянув на нее, вышел за дверь.

Идаан побагровела и сжала кулаки. Потом из соседней комнаты донесся стон Адры, шорох его одежд по каменному полу и скрип кровати.

Целая жизнь замужем за этим человеком. И каждое мгновение этой жизни будет отравлено. Он никогда ее не простит, а она всегда будет его ненавидеть. Они сойдут в могилу, вцепившись зубами друг другу в горло.

Идеальная пара.

Идаан тихо подошла к окну и поменяла синий шелк на красный.

Стражники давали Оте ровно столько воды, чтобы он не умер от жажды, и кормили так, чтобы не заморить голодом. Из одежды у него были обноски, в которых он вернулся в Мати, и халат, принесенный Маати.

С приближением рассвета нагретые за предыдущий день стены остывали, и Ота кутался в свою жалкую одежду. Днем чем выше поднималось солнце, тем сильнее нагревало Великую башню, и Ота лежал на полу и потел, как от тяжелой работы. В горле пересыхало, а в висках словно стучали молоты.

Ота решил, что Великие башни Мати – самые нелепые строения в мире. Зимой в них слишком холодно, летом слишком жарко. Находиться в них – то еще удовольствие, что уж говорить о подъеме по крутым винтовым лестницам. Они существовали только для того, чтобы продемонстрировать всем и каждому, что могут существовать.

Мысли все чаще путались, сознание затуманивалось – голод, беспросветная скука, удушающая жара и предчувствие смерти изменили его восприятие времени. Он как будто существовал вне реального мира, всегда жил в этой комнате, а воспоминания уподобились когда-то услышанным историям. Он так и умрет в этой камере, если только не протиснется между прутьями и не бросится навстречу холодному ветру.

Ему уже дважды снилось, как он прыгает с башни, и оба раза он просыпался в панике. Может, поэтому и не мог прибегнуть к последней возможности контролировать свою жизнь. Когда Оту в очередной раз захлестывало отчаяние, он вспоминал, как падал во сне и как остро сожалел о содеянном.

Да, он не хотел умирать. Он исхудал так, что можно было пересчитать все ребра; его постоянно тошнило от жажды; мысли все крутились в голове и не собирались отступать, и он не хотел умирать.

Мысль о том, что его страдания спасают Киян, утешала все меньше. В глубине души Ота даже был рад, что не предвидел, какой жестокий прием окажет ему отец. Если бы знал, мог бы дрогнуть, а теперь уж точно никуда не сбежит. Он проиграет – уже проиграл, лишившись всего, – но не сбежит.

Мадж сидела на высоком табурете с плетенными из тростника ножками, точно такие же табуреты были в их хижине на острове. Она говорила на своем родном языке, речь была мелодичной, слова будто перетекали друг в друга, но Ота, как ни старался, не мог за ними уследить. Он прохрипел, что не понимает, и проснулся от собственного голоса. И снова провалился в дрему… Только одна мысль не давала забыться окончательно. Ему казалось, что где-то рядом крысы прогрызают камень.

А потом короткий, резкий крик вернул его в реальность.

Ота сел. Руки у него дрожали, все видения растворились в воздухе, остались только пол и каменные стены.