Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 70

Подняв голову, он оглядел небосвод.

— В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

— А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

— Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

— Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет… а?

Голос Свина заметно дрогнул.

— Я… пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы… и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

— А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

— Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

— Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

— Птичка – смотр-реть.

— Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

— Свин. Шёлк.

— Ага, ага. А рядом с нами что?

— Стена. Большая. Дом. Большой.

— А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

— Девочка – нет.

— Ну мало ли… из окна, мож-быть, смотрит?

— Нет… нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

— Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался… поможешь мне, а?

— Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

— Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

— Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

— Разумеется.

— Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился…

— Понимаю.

— Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

— Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

— Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои… где они были?

— Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

— Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

— Да, так и есть. Вырезаны.

— Грязь в них со временем копится… тряпку на палец наматываю, чищу…

— Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

— Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

— Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно… и вижу… вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

— Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.