Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер Страница 86

Разъяренное жужжание. Крик. Топот убегающих ног. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить с себя жалящее облако.

Потом стало тихо.

Гришин тяжело поднялся. По его щеке текла кровь — темная полоса от виска до подбородка.

— Осколком, — сказал он, заметив мой взгляд. — Царапина.

Герасим успокаивал лошадей, гладил по мордам, что-то беззвучно шептал. Мужики Северских озирались, сжимая колья.

Чиркнуло кресало, вспыхнул фонарь в руках Гришина, освещая придорожные кусты.

Полкан подошел к неподвижному телу. Обнюхал. Перешел к другому. Поднял морду и посмотрел на меня.

— Покойники тут, — хрипло сказал один из мужиков. — Барышня, не глядите, зрелище не для…

Я уже глядела. Один — с окровавленной дырой в груди. Второй…

Он лежал на спине. Лицо, распухшее до неузнаваемости. Руки, вздувшиеся как подушки.

И вдруг — будто кто-то дернул занавес.

Гроб. Свечи. Запах ладана и чего-то сладковатого, страшного. Батюшка лежит такой неподвижный, такой чужой в бальном фраке. Почему у него восковое лицо? Это не батюшка. Это кукла из музея восковых фигур в Данелаге. О нем писали в газетах. Это не может быть батюшка.

— Ты! — Голос маменьки, срывающийся на визг. — Ты его сгубила! Своей дуростью! Будь ты проклята!

Удар. Щека горит. Я падаю на колени, а она все кричит, кричит…

— Барышня! Глафира Андреевна!

Чьи-то руки подхватили меня. Небо качнулось и погасло.

Темнота отступала медленно, будто нехотя. Сначала — голоса. Потом — запах. Кровь. Пот. Лошадиная шерсть. И над всем этим — тревожное гудение пчел.

Пчелы.

Я рывком села. Голова закружилась, но меня тут же поддержали.

— Барышня, вам бы полежать… — начал один из мужиков.

— Пчелы, — выдавила я. — Где?

— Летают, — мрачно сказал Гришин. Половина его лица была в крови — темной, блестящей в свете фонаря. — Мы близко не подходим. Жить-то хочется.

Я заставила себя встать. Ноги не слушались. Перед глазами все еще плыло — то ночная дорога, то гроб, то лицо матери, искаженное ненавистью.

Нет. Не сейчас.

В десятке метров от нас над телегойчерным облаком кружили пчелы. Злые, растревоженные. Сорванная затоптанная холстина валялась на земле — и было понятно, почему к ней никто не подошел. Сейчас пчелы готовы напасть на все, что попадется под… задницу. В смысле, жало.

Я шагнула к ним. Раз. Другой.

— Барышня, вы что! — охнул кто-то за спиной.

Феромоны. Я — своя. Я — спокойна. Вы в безопасности.

Легко сказать. Руки дрожали. Сердце колотилось так, что казалось — пчелы услышат. Пахло кровью: Гришин стоял слишком близко.

Я прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.

Я — своя. Я здесь. Я — спокойна. Возвращайтесь. Все хорошо.

Гудение изменилось. Стало ниже, ровнее. Я открыла глаза.

Пчелы опускались. Одна за другой — на улей, на мои руки, на плечи. Не жалили. Просто садились, складывали крылья, успокаиваясь. А потом слетали и ползли к летку.

Я замерла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Благословение? Магия? Не знаю, как это назвать. Но я чувствовала их — тысячи крошечных жизней, связанных со мной невидимыми нитями. И среди них — одну, особенную. Крупнее, спокойнее, увереннее.

Матка. Цела. На месте.

Я выдохнула с облегчением. Подождала, пока пчелы вернутся в свой дом. Накрыла улей холстиной. Руки двигались будто сами по себе. Разум… пытался переварить случившееся. Получалось так себе.

— Ну и дела, — пробормотал один из мужиков и осенил себя священным знамением.