Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер Страница 87

Я повернулась к Гришину.

— Дайте посмотрю.

— Царапина, барышня, говорю же…

— Дайте. Посмотрю.

Он вздохнул, но подчинился.

Лунного света и фонаря не хватало, чтобы понять, что там под слоем крови.

— Промыть надо, — сказала я. — И перевязать. Есть чем?

Герасим молча протянул флягу и чистую тряпицу. Гришин вздрогнул, когда вода попала в рану, однако остался стоять смирно. Наконец стало можно разглядеть рассечение от скулы к виску.

— Завтра сходи в церковь, свечку поставь, — сказала я приставу. — На вершок бы левее — и в глаз, а там поминай как звали.

— Непременно, барышня.

Зашить бы надо, но зашивать раны я не умела. Нужно будет с утра послать за Иваном Михайловичем.

— Спирт есть у кого-нибудь? — спросила я. — Водка? Обеззаразить надо, иначе загноится.

Гришин хмыкнул.

— Да я мочой, как на войне дела… — Он осекся, покосился на меня и побагровел. — Простите, барышня. Есть фляжка сводкой.

Он повернулся к телеге, чтобы достать мешок, который бросил туда перед отъездом. Полкан вскочил на борт и, прежде чем кто-то успел опомниться, размашисто лизнул рану.

— Тьфу, пошел! — Гришин отпихнул пса. — Сдурел, животина?

Полкан отступил, сел и уставился на пристава. В лунном свете его глаза блеснули золотом.

— Вот теперь точно надо обработать, — сказала я, гадая про себя, что это нашло на пса.

А что на него нашло у постели Марьи Алексеевны, когда она лежала со сломанными ребрами? Похоже, Полкан знает, что делает.

Гришин зашипел сквозь зубы, когда раны коснулся спирт.

— Можешь ругаться, я сделаю вид, будто не слышу, — хмыкнула я.

Хорошо, руки не трясутся.

— Не подобает, — в тон мне усмехнулся пристав.

— Бинты у тебя есть?

Он кивнул, вытащил из сумки скатанное льняное полотно. Запасливый. Впрочем, если он воевал — неудивительно.

Повязка получилась не слишком красивой, но выглядела надежной.

— Вот и все, — сказала я наконец.

— Барышня, — окликнул меня один из мужиков Северских. — А с этим чего делать?

Он кивнул на неподвижное тело у обочины. Я отвела взгляд.

— Гришин? Ты по таким делам специалист.

Пристав покосился на покойника, потом на небо.

— Ночь на дворе. До княгини доберемся — дам знать сотскому в ближайшей деревне, пусть караулит. А там уж я вернусь, все как положено опишу, запротоколирую, распоряжусь и пошлю исправнику.

Я кивнула. И тут до меня дошло.

Моя земля. Все, что происходит на ней — мое дело. Только этих в дом я точно не потащу — пусть в сарае лежат, пока не закопают.

— Твою мать, — пробормотала я себе под нос. — Еще двое похорон за мой счет.

Герасим, услышав, беззвучно ухмыльнулся.

18

До усадьбы Елизаветы Дмитриевны добрались без новых приключений. Старая княгиня, несмотря на ночь, встретила нас у края поля. Похоже, ей было любопытно, хотя, конечно, она старалась этого не показать.

Когда я начала извиняться, что мы не даем ей отдыхать по ночам, потому что приходится подстраиваться под пчел, княгиня лишь улыбнулась.

— Глафира Андреевна, я сейчас в том возрасте, когда не спать ночью из-за чего-то интересного куда приятней, чем из-за болей или тревог. Вам не за что оправдываться.

Ульи мы выставили по центру клеверного поля — там, где по моей просьбе сделали навес, чтобы семьи не страдали от жары. Пчелы вели себя спокойно — видимо, мое благословение еще действовало. Я убрала из ульев все лишнее, проверила, все ли в порядке, и кивнула Гришину: можно ехать.