Песнь затонувших рек - Энн Лян Страница 48

— Что?

— Перестань.

Я вскинула брови.

— Что перестать?

— Я знаю, чего ты добиваешься. — Он тихо вздохнул, как будто усмехнулся, но невесело. Воротник его обычно безупречного платья смялся, пояс на талии был повязан поспешным неровным узлом. — Ты… предназначена не мне. А чужому вану.

— Но как ты думаешь, я достаточно хороша для него? — Я присела рядом с ним на колени, алые юбки расстелились по полу, напоминая лужу пролитой крови. Я ощутила покалывание в кончиках пальцев, хотя в руках ничего не было. Почувствую ли я такое же волнение, оказавшись рядом с ваном У? Будто стою на высокой скале, и лишь один шаг отделяет меня от падения, от возможности все потерять и все приобрести? — Я оправдала твои ожидания?

— Ты… — Фань Ли заговорил и осекся. Судорожно сглотнул, отвернулся к стене, и я заметила, как он стиснул зубы. Он прерывисто дышал, и чем ближе я придвигалась, тем сильнее сбивалось его дыхание. Не знаю, как я осмелилась, но я взяла его за подбородок и мягко повернула к себе его лицо. На ощупь его кожа оказалась еще более гладкой, чем я думала. Она была безупречной. Шелковой.

— Кто я для тебя, Фань Ли? — прошептала я. Казалось, я нарушаю запрет, обращаясь к нему по имени без всяких титулов и наименований. Это было так же интимно и импульсивно, как если бы я погладила его по волосам.

В его глазах полыхнул огонь, и он посмотрел на мое платье. Свадебное платье. Платье, которое мне предстояло надеть перед встречей с его злейшим врагом, человеком, который унизил его, оскорбил, стал виновником его страданий и нанес ему эти раны. Этому человеку предстояло стать моим любовником. Фань Ли затаил дыхание. Он так сильно стиснул кулаки, что каждая косточка просматривалась под кожей. Наконец он произнес:

— Зачем? — В его голосе не осталось ни капли обычной сдержанности. — Зачем ты это делаешь?

— Хочу узнать, — ответила я. Дрожащие пальцы едва касались его лица. Я устала притворяться. Мне очень хотелось казаться невозмутимой и ничем себя не выдать, хотя на самом деле сердце рвалось из груди и болело оттого, что я оказалась к нему так близко и знала, что дальше зайти не могу. — Я должна узнать. Перед нашим отъездом. Потом все изменится, и… — я замолчала, иначе голос бы дрогнул. Не зря я столько тренировалась. — Ты никогда больше не сможешь так на меня посмотреть.

— Си Ши, — глухим голосом произнес он. — Я не могу…

— Скажи мне прямо, — потребовала я.

— Что ты хочешь услышать?

— Скажи… — Я опустила руку и посмотрела ему в глаза. — Скажи, кто я для тебя. Прошу, — добавила я, когда он начал возражать и пытаться прекратить разговор. — Я — всего лишь твое самое сильное оружие? Или что-то еще?

Он глубоко вдохнул, будто собираясь с мыслями. А потом снова горько усмехнулся, будто сам поразился происходящему в его душе.

— Теперь я понял, каково это, — почти неслышно пробормотал он, — когда тебя ранят твоим же мечом.

Свечи затрепетали. Воздух сгустился и потеплел, пространство сомкнулось. Наши тени плясали на складной ширме с узором из магнолий, из-за искажений света они казались ближе друг к другу, чем сидели мы, наши лица на ширме почти соприкасались. Даже сейчас, после всего, что случилось с тех пор, я помню эту сцену во всех мельчайших подробностях: цитру у его стола, переливающиеся золотые и алые нити своего платья, открытую баночку с мазью на полу, силуэт сливы за окном. В последующие дни, оставшись в одиночестве, я часто думала, что могло бы произойти, прояви мы чуть больше смелости, эгоизма и безрассудства. Что случилось бы, если бы я притянула его тень к себе, и наши сердца слилась, если бы мы не просто молча переглядывались, а высказали бы все, что на сердце, и признали, что в эти краткие тихие моменты наедине между нами пылало пламя. Возможно, тогда все сложилось бы иначе. Но все эти предположения имеют смысл лишь в фантазиях и воспоминаниях. В реальности мы, двое смертных, играли свои роли в историческом сценарии, и промелькнувшая между нами искра казалась ужасно хрупкой рядом с неподъемной глыбой гор, княжеств и войн.