Новая сестра - Мария Воронова Страница 87

— Я не сержусь, просто я заложник мастерства, – фыркнул он, – моя бы воля, так я бы занимался общей хирургией, таскал гири и не просыхал вообще ни на секунду, но судьба распорядилась иначе. Наградила меня, прости господи, талантом, который, как известно, зарывать в землю грех.

— А когда начнется война, тоже будете отговариваться мастерством? – холодно спросил Стенбок.

— Когда начнется, то не буду. – Гуревич тяжело вздохнул. – Я могу возвращать людям зрение, но если человечеству больше надо, чтобы я отрезал руки и ноги, потому что оно остервенело рубит друг дружку в капусту, само не зная для чего, то кто я такой, чтобы с этим спорить?

— Поверю на слово. – Стенбок привстал в стременах и окинул полянку зорким взглядом. – Что ж, вижу, работа идет в штатном режиме, оказание медпомощи проводится в полном объеме. Так и доложу в штаб. Честь имею.

Рука вздернулась к голове и сразу опустилась. Похоже, проведя день в седле, Стенбок забыл, что он красный командир, а не русский офицер.

Развернув коня, он поскакал быстрым, но сдержанным галопом.

— Как держится… – вздохнула Элеонора, а Гуревич с Костей скептически покачали головами.

— Я тоже в штаб, – сказала Павлова, – узнаю, как там каша. Пора бы ей уже быть здесь.

— Не беспокойтесь, товарищ Павлова, – сказала Элеонора.

— Как же не беспокоиться? Вам надо поесть горяченького, чтоб не замерзнуть, и для поваров это такие же учения, как для остальных. Пусть тренируются вовремя доставлять полевую кухню.

— Будьте осторожны и возвращайтесь к нам, Мария Степановна, целой и невредимой, – улыбнулся Гуревич.

Она засмеялась, пришпорила свою лошадку и полетела птицей по снегу, пронзительно крича, то ли понукая лошадь, то ли просто от радости, и Элеонора почти физически почувствовала эту ее радость, полет, ветер, бросающий в лицо ледяные искорки снежинок, мороз и вечность, длящуюся миг.

— Скучает по боям, – сказал Гуревич ласково.

— Да… А вы, Лазарь Аронович?

— А я нет. А вы, Константин Георгиевич?

— И я нет.

— Элеонора Сергеевна?

— Нет, – она вдруг почувствовала, что замерзла, поежилась и повторила: – Нет-нет.

— Однако на наш век еще придется. – Костя обнял ее за плечи и притянул к себе. Это был не совсем уместный жест, но никто не обратил внимания. Молодые сестры были заняты на перевязочном пункте, а взрослые грелись у печки в палатке.

— Еще придется повоевать, – повторил Костя.

Гуревич поморщился:

— Не нагнетайте. Я так надеюсь, что после мировой бойни у людей что-то начинает проясняться в головах.

— Знаете ли, Лазарь Аронович, если бы человечество извлекало уроки из своего опыта, оно давно бы уже погибло от собственного совершенства.

— Ну да, давайте лучше от гангрены и от вшей помирать, куда как приятнее, – ухмыльнулся Гуревич. – Знаете, что я думаю? Надо развивать не военно-полевую хирургию, а военно-полевую психиатрию. Составить боевые отряды из самых прожженных психиатров, чтобы патрулировали по всему миру в коридорах власти, и как где чуть запахнет порохом, сразу заходили и вязали. Войнушку захотели? Отлично, а посидите-ка пока в смирительных рубашечках, охолоните маленько, авось миром и договоритесь.

Элеонора хотела сказать, что до этого человечество дойдет лет через тысячу, а вернее никогда, но тут из палатки раздались громкие голоса, почти крики, и она поспешила выяснить, в чем дело.