Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 146

Кровать-шкаф была поднята в спешке, и из-под плохо закрытой конструкции просочилось одеяло сомнительного цвета. На подставке перед маленькой решеткой булькал высокий жестяной кофейник; на сковородке шипела и потрескивала селедка; тарелка с тостом, намазанным щедрым слоем масла, млела в ласковом свете огня. Джаред, без пиджака, в древних сафьяновых тапочках, которые когда-то были малиновыми, развалился в большом кресле с «Дейли телеграф», пока жарилась селедка, а тост, по выражению миссис Гернер, «доходил».

Сама дама стояла перед комодом, занятая любопытным делом: завивкой накладных кудрей, достаточно удобных и поддающихся укладке, –  которые она привязала к ручке комода, чтобы сподручнее орудовать щеткой и расческой. А пока место этого необходимого атрибута прекрасной женщины занимал ночной чепец с оборками, с повязанной поверх него красно-желтой банданой, которую миссис Гернер обыкновенно носила, щеголяя в домашнем наряде.

— Отец! –  проговорила Лу после минутной паузы.

Отбросив газету, Джаред вскочил на ноги, в два шага пересек комнату и обнял дочь.

— Моя девочка, моя бедная малышка! –  воскликнул он. –  Слава богу, ты вернулась. Я был жесток, Лу, но хотел, как лучше. Я думал, что устраиваю твое будущее, что это самый надежный способ заставить его немедленно жениться на тебе.

— Ты почти разбил мне сердце, отец.

— Мое тоже было не на месте с той самой ночи, Лу. И когда сегодня утром я получил по почте твое письмо, где ты сообщала, что эмигрировала…

— По примеру твоей бедной тетушки Мэри, –  вздохнула миссис Гернер, оставив незаконченные локоны висеть на ручке, к которой их прикрепила.

— Это был худший удар из всех, что уготовала мне судьба, Лу.

— И ты действительно рад моему возвращению, отец? И мне можно остаться с вами и прибраться у тебя, как раньше?

— Конечно, моя девочка! Сядь, позавтракай… Ты здесь все провоняешь, мама, если немедленно не снимешь селедку с огня, –  добавил мистер Гернер, чьи ноздри оскорбил неприятный запах горелой рыбы.

Лу села рядом с отцом, как в самые счастливые дни прошлой жизни, когда фортуна одаривала Джареда своей мимолетной улыбкой и его настроение было на подъеме. Но прежде чем приступить к еде, нужно было задать один вопрос.

— Ты давно видел мистера Лейборна, отец?

— Давно, дитя. Это долгая история и тяжелая. Я бы предпочел рассказать ее тебе позже.

Радостное выражение исчезло с лица Лу.

— Что-то не так, отец? Я вдруг подумала, что это слишком чудесно –  взять и вернуться домой, и ты мне так обрадовался. Что-то не так –  с ним?

— Все не так, Лу.

— Он болен?

Нет ответа. Джаред с матерью обменялись взглядами.

— Он… мертв?

Ответа все еще не было. Джаред без единого слова отвел взгляд от вопрошающей. Лу вскинула руки с горестным криком и отвернулась лицом к стене.

Глава XXV

Не светит им в пути ни солнце, ни луна,

Не унести земных с собою благ –

Хозяин так ревнив и неуступчив!

Дорога их бездонна, безгранична,

Они бредут, не ускоряя шаг, средь хмурых лиц –

И этот путь мы все пройдем однажды!

Виктор Гюго. Путешественнику

Охвачен страхом разум ваш туманный,

Им правит Смерть –  суровый властелин.

Кристофер Марло. Тамерлан Великий

Тупая свинцовая печаль легла на сердце Флоры после беседы с миссис Гернер. Пока она не сомневалась в верности возлюбленного, в ее горе была печальная сладость, нежная скорбь в каждой слезинке, ибо слезы казались данью памяти погибшим, а она считала своего покойника достойным всякой дани. Но в тоске по человеку, который оказался ей неверен, не было ничего, кроме горечи –  едкого чувства презрения к себе. С тех пор она стыдилась своей скорби, проливала слезы тайно и никогда больше не произносила имени любимого, кроме как Богу в страстных молитвах о целительном бальзаме забвения. В ней произошла перемена –  столь тонкая, что никто, кроме доктора Олливанта, ее не заметил. В манерах становилось все больше женственности. Из натуры девушки как будто ушла та детско-нежная прелесть, которая поначалу околдовала чувства сильного мужчины, пока, безотчетно, не завоевала его сердце. Она держала голову выше, и глаза, выражение которых раньше всегда было мягким и просящим, смотрели теперь холодно и надменно. Флора не осознавала своей гордости, пока та не была оскорблена, но теперь носила свое новое горе, как самая гордая из женщин.