Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 153

Флора осторожно забрала свою руку у доктора Олливанта и, рыдая, опустилась на колени у кровати.

— Папа! –  воскликнула она, когда снова могла говорить. –  Живи ради меня! Жизнь и весь мир будут мне ненавистны без тебя. Я не могу заботиться ни о ком другом, не могу думать ни о ком другом. Я уже утратила одну любовь, и у меня осталась только твоя. Вместе с тобой я потеряю все!

— Не плачь, –  мягко сказал ее отец. –  В твоем возрасте жизнь только начинается. А может, бабочки, лежа в тепле и темноте своих коконов, думают, что жизнь была бы унылой без этого убежища, но посмотри, как счастливо они порхают на солнце после того, как дряхлая оболочка истлела и забылась.

И с этим сравнением Марк Чамни погрузился в мирный сон, от которого уже не очнулся в нашем мире, –  такой спокойный, что одна Флора, на груди которой покоилась его голова, услышала последний протяжный вздох.

На рассвете унылого осеннего дня Катберт Олливант нашел ее сидящей на кровати с мертвым отцом на руках, без слез и с пустым белым лицом, вид которого наполнил его ужасом. Это было лицо человека, чей разум висел на волоске.

Глава XXVI

Пришла пора навеки отпустить

Презренную тоску души о прошлом,

Пока она не отравила жизнь.

Любви меж смертными собою не затмить

Весь мир, когда она сильна, когда ж угасла –

Она вообще ничто.

Автор неизвестен

Миссис Олливант забрала Флору на Уимпол-стрит, и многие недели девушка лежала в покоях на верхнем этаже тихого старого дома. Ей обеспечили тщательный уход и неусыпное наблюдение, в которых она остро нуждалась. Сердце и разум были слишком тесно связаны, и второй не мог остаться невредимым, когда первое было отравлено скорбью. Тяжкий удар, обрушившийся на любящее сердце, поразил и разум: какое-то время оба казались сломленными. Едва ли нечто меньшее, чем мастерство и забота доктора Олливанта, могло спасти ей рассудок или жизнь, но его терпение и опыт одержали победу. Одним мрачным снежным днем посреди зимы девушка очнулась от долгой ночи нервической горячки и с любопытством оглядела незнакомую комнату, гадая, где оказалась.

Это было аккуратно обставленное помещение, квадратное и строгое: все на своих местах, ни одной неровной складки на светлой портьере. Мебель выглядела старомодно: высокое бюро и комод красного дерева, оба с яркими латунными ручками, отражавшими веселое сияние огня. Старинные цветные гравюры, изображающие времена года, в овальных позолоченных рамах украшали стену с опрятными обоями. Диван, накрытый покрывалом, так же безупречно застеленное кресло, небольшой столик на ножках, на нем –  старая фарфоровая тарелка с нарезанным апельсином; блестящая латунь каминной решетки, хоровод снежинок за квадратными окнами, полуспущенные шторы, строгий мрачный уют. Флора отметила все эти детали, но не с жадным любопытством, а скорее с вялым полупроснувшимся интересом.

Где она? Неужели это собственная священная спальня мисс Мэйдьюк –  величественный храм, сквозь закрытые ворота которого она прошла в почтительном трепете? В эту нерушимую святыню помещали только тех, кто был болен очень серьезно. Флора подумала, что у нее, наверное, скарлатина или какая-то опасная болезнь и что ее привезли сюда в критическом состоянии, как в убежище, где смерть вряд ли осмелится ее преследовать. Ведь даже Мрачный Жнец должен испытывать некое благоговение перед мисс Мэйдьюк.