Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 183

— Я уже три недели ничего подобного не едал! –  воскликнул Джаред, запивая последнюю крошку сыра большим глотком «гиннесса».

Вот он ушел, и вновь я человек[132].

Удовольствие Джареда было обречено на краткость. Лошадь, на которую он поставил в следующей гонке, скакала как попало (точнее, никак, по словам мистера Джобери). Джареду повезло, что проигрался он своим дружкам, которые были готовы подождать расчета день-другой. Результаты дня были для него всецело неблагоприятными, а последняя гонка разорила его настолько, насколько это вообще возможно для человека, которому нечего терять.

Каждое разочарование углубляло его меланхолию. Он напился допьяна, принимая все, что мистер Джобери предлагал ему в качестве подкрепления, а тот, постоянно по мелочи выигрывая, был расположен к щедрости.

«Держи-ка еще кружечку, старина, и не падай духом!» –  время от времени повторял мистер Джобери, сочувствуя взгляду гневного отчаяния, застывшему на смуглом лице Джареда. Но ни бутылочный стаут, ни содовая с бренди не в силах были заставить Джареда забыть о своих неприятностях. Опьянение могло бы притупить печаль, но сегодня алкоголь только распалял его ум и портил характер, вместо того чтобы сделать веселым и безрассудным. Он был грустен во хмелю.

Когда Синицу поставили в оглобли и почтенный мясник был готов отправиться в путь, мистер Гернер объявил о намерении вернуться позже по железной дороге.

— Одолжи мне пару шиллингов на билет, Джо, –  сказал он. –  У меня тут наметилось одно дельце, и обратно я доберусь поездом. А лучше сразу пять, на всякий случай. Тебе ущерб небольшой, даже если больше не увидишь этих денег, после сегодняшней-то удачи.

— Не знал, что у тебя здесь есть друзья, –  заметил Джобери, протягивая Джареду деньги.

— У меня, видишь ли, круг знакомых шире, чем ты полагаешь. Но здесь у меня не дружеский, а деловой вопрос… Ну и вертлявая твоя Синица! Тпру, старушка!

Мистер Джобери отпустил голову беспокойной Синицы и умчался с треском, напугав толпу, через которую прокладывал себе путь, и исчезнув в белом облаке пыли. Джаред не стал провожать его глазами, но с мрачным видом отвернулся от суеты ипподрома и тяжелым медленным шагом пошел к мосту. Вдали от толпы, жары и суматохи скакового поля июньский вечер был достаточно прекрасен, успокаивая раздраженный дух. Солнце весь день жгло в полную силу, утверждая свою мощь, для некоторых немного чересчур, о чем говорил поджаренный или расплавленный вид искателей удовольствий, которые подставляли себя слишком жарким лучам последние шесть-восемь часов. Но теперь божественная колесница клонилась к западу, и на землю легло мягкое сияние, превращая дальний участок реки, поблескивавший сквозь камыш и ольху, в жидкое золото. Воздух еще сохранял тепло, но это было приятное тепло, умеренное прохладным бризом, который нес в своем нежном дыхании свежесть бегущих вод. Если и могло что-то успокоить разум Джареда Гернера, то, пожалуй, этот самый переход от палящей дневной жары к благоухающей атмосфере вечера, от давки и беспорядка ипподрома к уединению луговой тропы, по которой он шел к реке.

Его разум был полон злобы, но вот странность: он обижался не столько на судьбу за огорчения сегодняшнего дня, сколько на доктора Олливанта, что тот разочаровал его вчера вечером. Будь у него в кармане десятка, он вынес бы свои потери, составившие в общей сложности шесть или семь фунтов, с относительным стоицизмом. Но единственный доступный источник помощи его подвел, и крах был неминуем. Джентльмены, с которыми он имел дело, не придерживались возвышенных взглядов на вопросы чести, однако ожидали, что им заплатят, и были бы беспощадны к тому, кто попытается их обмануть. Репутация не способного отдать долг была бы не из приятных и явно помешала бы в дальнейшем улаживать ставочные расчеты.