Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 220

Сердце Флоры сжалось при виде своей былой обители. Перемена была ее виной. Она лишила мужа преданной хозяйки, благодаря которой его дом был светлым и приятным, а ради ее эгоистичного удовольствия миссис Олливант покинула свой пост, оставив сына бесприютным. Заброшенный дом не дом.

Дверь, как обычно, открыл доверенный слуга, но даже у него был запущенный вид. Он был в своем утреннем полосатом жакете вместо солидного черного пиджака, который обычно носил в это время дня, причем жакет выглядел мятым и грязным. Сам старик казался изможденным, словно накануне засиделся допоздна.

Флора не сказала ни слова, но прошла через прихожую к кабинету и открыла дверь, не беспокоясь, что может прервать беседу с пациентом этим самовольным вторжением.

Комната была пуста. Бумаги на столе разметало осенним ветром, ворвавшимся из коридора. Кресло было покрыто многодневной пылью –  то торжественное сафьяновое кресло с высокой спинкой, в котором врач обыкновенно сидел, как на судилище, и выносил приговор о жизни или смерти. На столе лежала стопка нераспечатанных писем: паук протянул мостик осенней паутинки между крышками потускневших серебряных чернильниц.

— О, мэм, –  выдохнул дворецкий, –  благодарю Всевышнего, что вы вернулись! Я обязательно написал бы вам или вашей свекрови в эти три-четыре дня, если бы только знал куда, пусть даже хозяин и запретил мне это делать.

— Написали бы –  о чем? –  воскликнула Флора в крайнем волнении.

Какое-то неведомое зло поднималось вокруг нее. Вид дома предвещал беду.

— Доктор Олливант уехал? –  выдавила она.

Комната выглядела так, будто пустовала уже несколько недель.

— Уехал? О нет, мэм: для этого он слишком болен.

— Он болен?

— Разве он не сообщал вам, мэм, в своих письмах? Он сказал, что сам поведает вам все, что нужно, и мне не следует трудиться вам писать, даже если ему станет совсем худо, а только вызвать медсестру из больницы и оставить его на попечении мистера Дарли –  вы его знаете, мэм, мистера Дарли с Бедфорд-сквера –  и дать ему выкарабкаться.

— Да что же случилось? Умоляю, расскажите мне все! Он сильно болен? –  жалобно спросила Флора.

О нежность, прощение, чувство вины –  вы пришли слишком поздно!

«Боже, сжалься надо мной, –  молилась она про себя, –  избавь меня от мук тщетного раскаяния!»

— Я надеюсь, что не особо, мэм, но мистер Дарли вчера вечером признал, что ему не нравится, какой оборот приняло дело, и послал меня за доктором Бейном, на площадь, а потом эти джентльмены проговорили почти полчаса, поменяли лекарство –  ох и не люблю я, когда доктора меняют лекарства, будто сами не знают, чего творят, –  и мистер Дарли велел мне позвать на ночь еще одну сиделку; и вот я чуть ли не до полуночи колесил в кебе по всему Лондону, но в конце концов мне удалось найти одну молодую особу в заведении в Хайбери, и она оказалась очень даже милой.

— Давно он болеет? –  продолжала расспрашивать Флора, поспешно снимая дрожащими руками шляпу и жакет.

— Да уж три с лишним недели, мэм, с перерывами. Началось с озноба, вроде его пробирала дрожь, потом появилась как бы небольшая лихорадка –  ни аппетита, ни сна. Протирая лампу поутру, я мог сказать, сколько часов он просидел тут ночью. Но он еще неделю принимал пациентов и ходил на ежедневные обходы, как обычно, а затем внезапно слег. «Все без толку, –  сказал он. –  Говорите посетителям, что меня нет в городе. Я попрошу мистера Дарли принять моих постоянных пациентов». И я пошел за мистером Дарли, и с тех пор он ухаживает за хозяином.