Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 28

— А у тебя есть основания предполагать, что он не станет ей хорошим мужем? –  прямо спросил Чамни. –  У него шестьдесят тысяч фунтов. Это в два раза больше, чем я могу оставить своей девочке; к тому же он вполне славный малый.

— Мнение, которое ты составил о нем после двухнедельного знакомства, –  заметил доктор.

— Прекрати, Олливант, я же сказал: мне нужен совет, а не насмешка.

— Но как тебе вообще пришла в голову эта идея?

— И ты меня еще спрашиваешь, зная, как ненадежна моя жизнь? Вполне естественно, что я хотел бы увидеть мою малышку замужем, пока жив; знать мужчину, которому будет вверена ее дальнейшая жизнь –  все те годы, что мне не суждено увидеть, –  как она станет взрослой женщиной, и у нее будут дети, и они будут ее любить и почитать. Я хотел бы знать отца своих внуков, хотя, возможно, и не доживу до встречи с ними.

— Думаешь, для этого достаточно двух недель?

— Не делай из меня дурака. Это всего лишь идея в зародыше, которой я с тобой поделился. Я не собираюсь ставить на карту будущее моей девочки, пока не пойму, что меня ждет. Но я решил посвятить тебя в свою тайную мечту: познакомить с этим молодым человеком, чтобы ты составил собственное суждение.

— Я не столь проницателен, чтобы за один вечер судить о ценности или никчемности кого бы то ни было. Твоего протеже я нахожу несколько поверхностным и легкомысленным, но это не особо важно для женщины, которая и сама склонна витать в облаках.

— Рассуждение о женщинах в духе старого холостяка. Надо понимать, ты оставишь свое мнение при себе?

— Я оставлю свое мнение при себе, пока не узнаю ваш идеал получше.

Глава VI

Лукавый и тот малый так похожи,

Поди пойми, который –  ангел тьмы!

Фрэнсис Бомонт, Джон Флетчер. Месть Купидона

Земля, пригодная, чтоб вырыть в ней могилу,

Поток бурлящих волн неукротимый –

По мне все лучше, чем песок зыбучий,

Что не взрастит ни семени, ни трав:

Его неверная изменчивая рябь

Лишь ветру вторит, каждому порыву.

Эдвард-Роберт Бульвер-Литтон. Странник

Некоторые улицы вблизи Фицрой-сквер не то чтобы обладают дурной репутацией (в Лондоне непросто определить, насколько сомнительна та или иная улица), но имеют какой-то убогий вид, угнетающий разум заблудившегося пешехода или пассажира случайно проехавшего мимо кеба. Жители совершенно не осознают этого удручающего влияния. Как там поется? «Пусть бедно мое жилище, лучше дома места нет»[22]. И пейзаж, который прохожего ввергает в уныние, у обитателя этого местечка ассоциируется только с креветками, капустой да колокольчиком разносчика сдобы –  всеми этими милыми атрибутами домашнего очага.

Войси-стрит была именно такой; широкая, достаточно просторная, с мощеной обочиной, она тем не менее оканчивалась тупиком с узким перешейком проулка для связи с внешним миром. Крикливые дети буянили там днями напролет, а пьяные мужчины и женщины голосили по ночам. Ее главными достопримечательностями были трактир «Пироги и угорь» и мясная лавка, которая, по общему мнению, поставляла лучшую свинину в Лондоне. Войси-стрит и соседний Кейв-сквер искренне полагали, что свиное ребро или корейка от Биллета составляли основу пиршества, коему могли бы позавидовать древнеримские императоры.

На Войси-стрит обитала придворная портниха –  молодая особа, выставлявшая у себя в витрине засаленные картинки из модных журналов и модели вычурных костюмов, изготовленные из розовой папиросной бумаги. Она шила для местечковой знати шляпки за полкроны и платья за четыре шиллинга шесть пенсов, так что ее связь со двором, судя по всему, ограничивалась лишь игрой воображения и табличкой на двери. В каждом конце улицы стояло по свечной лавке плюс одна посередине –  как будто обитатели Войси-стрит питались этими самыми свечами и гораздо меньше зависели от продукции мясников. Там был небольшой магазин с сушеной и соленой рыбой, иногда с бочкой устриц на развес или парой штук вялой на вид камбалы по сходной цене в душные летние вечера. А еще газетчик, что продавал всякую всячину (табак, мелкую галантерею, ромовые шарики и сдобные пышки, фейерверки в праздничный сезон и трости круглый год) и бесплатно делился через свой прилавок информацией о ближайших соседях. Вот и все магазины на Войси-стрит, да еще один с дамской одеждой. Остальные дома были частными, если их можно так назвать, когда несколько семей с многочисленными отпрысками селятся на разных этажах одного здания; жильцы с мебелью и без сменяют друг друга чуть ли не чаще, чем фазы луны; передние гостиные порой превращаются в импровизированные учебные заведения для молодежи разного пола и возраста, а задние приходят в полную негодность. И, пожалуй, одним из самых жалких домов в этом прибежище депрессии и упадка был тот, в окнах которого демонстрировались обвислые предметы дамского гардероба. Любопытно, как проявляется дух убожества и стыда, коим дышит ненужная одежда, выставленная на продажу; будто сам факт отказа от них унижает вещи, как сына или дочь, которых выставили за дверь. В этой плюшевой шубке есть что-то позорное, что шепчет о ночных скитаниях и нечестивом ожидании на углу улицы, а ту черную кружевную шляпку с венком из опавших бутонов и мятым козырьком отмечает не то уныние, не то безучастность. Нелегко представить себе свежую прекрасную девушку в мятом розовом бальном платье или со сломанным веером в руках. А вот сливовый атлас, великолепный в своем упадке, –  кто поверит, что в него когда-то одевалась почтенная матрона? На юбке пятна от вина, которые говорят о ночных пирушках и слишком неистовом веселье. Бросив взгляд на окно, случайный прохожий с содроганием спешит мимо. Безвкусные тряпки, вяло свисающие за тусклыми стеклами, кажутся призраками неотпетых мертвецов.