Шах и мат - Джозеф Шеридан Ле Фаню Страница 35

— Это так; мы с ним отлично ладили, хотя другим ученицам он внушал трепет.

— Миниатюра, похоже, подогрела вашу природную поэтичность, мисс Арден. Я уверен, что копия превзойдет оригинал, – сказал мистер Лонгклюз.

— Я лишь постараюсь сделать ее достойной оригинала; если это получится, мое удовлетворение будет полным.

— Надеюсь, вы покажете мне вашу работу? – с мольбою в голосе спросил Лонгклюз.

— Конечно, – улыбнулась Элис. – Только я вас побаиваюсь.

— О чем вы говорите, мисс Арден?

— Только о том, что вы прекрасно разбираетесь в искусстве – это общее мнение, – смеясь, отвечала молодая леди.

— Я с радостью отказался бы ото всех своих скромных познаний, если они вызывают в вас столь неприятную эмоцию. Но я отнюдь не льщу вам: критик не может не восхищаться, глядя на ваши пастели, мисс Арден, ибо они выполнены на уровне, изрядно превышающем любительский.

— Тем не менее я польщена! – снова рассмеялась Элис. – И хотя мудрецы утверждают, будто лесть портит человека, я нахожу ее очень, очень приятной.

На этой стадии диалога мистер Вивиан Дарнли, который жаждал всем (и кое-кому в особенности) показать, что ему дела нет до происходящего в гостиной, подсел к пианино и, аккомпанируя себе правой рукой, стал сражаться с куплетами, написанными для дисканта. Что бы ни думали остальные о его игре и пении, мисс Элис Арден нашла то и другое прекрасным и оживилась еще более. Соло мистера Дарнли вдобавок перенаправило мысли мисс Арден на новый вид искусства.

— Мистер Лонгклюз, вам известно об опере буквально все; так расскажите мне – если, конечно, можете – об этом знаменитом басе, которого ждет весь Лондон.

— О Стенторони?

— Да, газеты и критики обещают нам истинное чудо.

— В последний раз я слушал Стенторони около двух лет назад. Он был великолепен; похвалы его партии в «Роберте-дьяволе»[22] им вполне заслуженны. Однако на этой партии его величие как началось, так и закончилось. Голос, разумеется, никуда не делся – но все остальное… С другой стороны, если певец способен настолько хорошо вникнуть в одну оперу, для него только логично прославиться и в другой опере, приложив известные усилия. Стенторони еще ни одну партию не исполнял долее полутора лет, работает же он неустанно. Как он выступит в Лондоне – тайна, покрытая мраком; а очень интересно было бы послушать. Никто не откроет вам больше, чем открыл я, мисс Арден. Насчет «Роберта-дьявола» можно не сомневаться – там Стенторони на высоте; о других партиях остается лишь строить домыслы.

— А сейчас, мистер Лонгклюз, я испытаю вас на предмет покладистости.

— Каким образом?

— Обращусь к леди Мэй, чтобы она попросила вас спеть.

— Молю вас, не делайте этого.

— Почему?

— Я предпочел бы услышать просьбу из ваших уст.

— Как это мило; что ж, я прошу вас спеть, мистер Лонгклюз.

— А я повинуюсь. Какой романс прикажете? – уточнил Лонгклюз, направляясь к пианино, куда за ним следовала и Элис.

— Тот, который вы пели с неделю назад, – о призрачной любви. Он совершенно очаровал меня.

— О, я понял. И с удовольствием его спою.

Мистер Лонгклюз уселся за пианино и своим чистым глубоким баритоном исполнил романс весьма странного содержания.

Шумит, ярится осень

Среди ветвей сырых…

– Юдоль земную бросим,

Я буду твой жених! —

Зовет во мраке конный.

– К броне моей прильни,

Над сердцем истомленным

Объятие сомкни.

– Я пил бы, словно птица,

Росу медвяных уст…

Но ЗДЕСЬ тому не сбыться:

Мой бренный жребий пуст.

Пойми, что наше счастье

Поставлено на кон,

А я волшебной властью

Отныне облечен.

Сама Любовь велит мне

В едину, прочну нить

В кощунственной молитве

Две наши жизни свить.

– Сойди же! – просит конный

Под шум ветвей сырых,

Во мраке заоконном.

– Явился твой жених![23]