Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 54

В записке, вложенной в посылку, он написал:

«Дорогая мисс Гернер! Беру на себя смелость послать вам платье, которое, на мой взгляд, подойдет вам больше, чем голубое. Прошу, примите его и наденьте в доказательство того, что простили мне мою дерзость в отношении вашего выбора. Я заказал костюм Ламии и буду очень признателен, если вы зайдете к Мерсеру на Боу-стрит, чтобы его примерить. Я их предупредил, там вас будут ждать.

Всегда ваш,

Уолтер Лейборн».

Миссис Гернер перебирала содержимое посылки, беспрестанно охая.

— Этому цена –  десять шиллингов за ярд, –  сказала она, –  а тут пятнадцать ярдов –  итого семь фунтов десять шиллингов; да шесть ярдов кружева, скажем, по пятнадцать шиллингов за ярд –  четыре фунта десять шиллингов. Двенадцать фунтов за платье, которое ты наденешь разве что воскресным днем, и то будешь выряжена не по рангу, нарываясь на соседские пересуды. Двенадцати фунтов хватило бы, чтоб оплатить аренду за целый квартал! Лучше бы он дал тебе денег!

— Да ты что, бабушка? Разве бы я взяла у него деньги? –  вспыхнула Лу, возмущенно заворачивая посылку обратно. –  Ты не умеешь ценить доброту и щедрость. Пусть даже я никогда не надену это платье, но я горжусь тем, что он счел его подходящим, и купил мне то, что купил бы для леди!

Джаред остался доволен подарком.

— Браво! Выше голову, девочка: на тебя делают ставку. Кто знает, куда оно приведет? Хотелось бы мне взглянуть на эту кукольную мисс с Фицрой-сквер: такая ли она уж красотка, какой стала наша Лу, когда маленько причесалась.

Вместо того чтобы обрадоваться неявному комплименту, девушка вспыхнула от отцовских слов.

— Как ты можешь говорить такие вещи? –  вскричала она. –  Какое право ты имеешь рассуждать о молодой леди, которая… на которой… мистер Лейборн собирается жениться?! Ему нравится проявлять доброту и делать вид, что он считает меня леди, и я благодарна ему за то, что он так хлопочет. Но, думаешь, я не понимаю, что все это притворство? Думаешь, я не знаю, что я как грязь у него под ногами?

— Спаси и помилуй нас! –  воскликнул Джаред. –  Какая злючка! Ну-ка подай мне банку с табаком, Лу, и не болтай вздор. Победит лучшая лошадь, не сомневайся; и с чего бы мне ставить на чужую конюшню, когда у меня и своя кобылка участвует в скачках.

Глава IX

Но жизнь сладка, и слеп наш бренный путь –

Надежды юношей не хочет рок спугнуть,

Скрывает день далекий горьких бедствий.

Довольно тягот нам текущий день несет,

Ведь этот мир, увы, совсем не мед,

И от того, что завтра лишь грядет,

Наш разум счастлив обратиться в бегство.

Томас Худ. Ее смерть

Возвращение весны, первое щебетание дроздов в парках, гимн бродяги-жаворонка, заплутавшего от своих росистых полей аж в Сент-Джонс-Вуд[61], вопли торговок первоцветами на пыльных улицах способны пробудить внезапное томление по деревне во многих сердцах. Лондон, будь то площадь Гросвенор или Фицрой, прекрасен, пока можно задернуть шторы, зажечь газовый светильник и назвать это роскошью. Маячащий в тумане, с красноватым мерцанием уличных фонарей, Лондон обладает некой мрачной живописностью, как подземный мир, где Данте бродил в сопровождении Вергилия. Однако когда небо становится голубым, а на лугах Твикнема[62] зацветает боярышник, Лондон, по-прежнему обожаемый сливками общества, как правило, надоедает менее успешному племени, не связанному с белгрейвским братством, для коего толпа в Гайд-парке на закате –  это, по выражению Френсиса Бэкона, «всего лишь галерея картин». Судя по всему, именно весна всколыхнула в груди Флоры Чамни стремление к пейзажам поживописнее тех, что можно было увидеть в округе. Обед в Ричмонде[63], куда были приглашены доктор Олливант и мистер Лейборн, скорее обострил эту жажду, нежели утолил ее.