Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 57

— Пожалуй, я составлю вам компанию, –  сказал доктор, –  если вы не против. Не был в отпуске с тех пор, как вернулся с континента; пересекал Ла-Манш разве что послушать какую-нибудь лекцию или изредка понаблюдать за очередным экспериментом в Париже, но это вряд ли можно назвать отдыхом. Не удивлюсь, если мне самому понадобится полный покой, который я вечно рекомендую пациентам.

— О, поедемте, доктор Олливант! –  обрадовалась Флора. –  Я не смела просить об этом, зная, как ценно ваше время. Но было бы так приятно знать, что вы присматриваете за папой. Хотя, надеюсь, он не нуждается в более профессиональной заботе, чем моя.

И она обратила на него тревожный взгляд, словно умолявший: «Ради всего святого, скажите, что все хорошо».

— Ты моя самая нежная сиделка, Крошка, –  промолвил отец, притягивая в ласковых сумерках к себе хрупкую фигурку. –  И, пока я жив, твоя забота мне дороже всего. Но не забывай, дорогая, что даже самые лучшие механизмы рано или поздно изнашиваются, а самые прочные из них могут сломаться в одночасье, как тот чудо-фаэтон, о которой мы вчера читали.

— Папа, папочка! –  вскричала она со слезами на глазах. –  Как ты можешь беспечно рассуждать о том, что способно разбить мне сердце?

— Ладно тебе, Крошка! Я же не оракул, чтобы знать свою судьбу от и до. Ну же, Фло, не грусти, давай поговорим о Бранскомбе. Утром я телеграфирую агенту по недвижимости в Лонг-Саттоне и поручу найти нам комнаты или дом, и мы отправимся туда на следующий же день. Вы ведь поедете с нами, Уолтер? Моей девочке нужно общество повеселее, чем два старых чудака вроде нас с Олливантом.

Доктор хоть и рассмеялся, но не слишком весело и так тихо, что даже чопорный лорд Честерфилд[67] не счел бы это неприличным.

— Одно из наказаний, которое наука налагает на своих адептов, –  заметил он, –  попасть в число старых чудаков в неполные тридцать семь лет.

— Вы очень добры, –  откликнулся Уолтер, внезапно оживившись, словно выйдя из гипнотического транса, –  но вряд ли я смогу так скоро покинуть Лондон даже ради удовольствия сопровождать вас и мисс Чамни. Едва ли стоит упоминать, какое это искушение, но у меня так много работы!

— Вздор! –  воскликнул мистер Чамни. –  Можно подумать, молодому человеку в вашем положении нужно беспокоиться о работе!

— Как бы глупо это ни звучало, но я поставил себе цель добиться хоть какой-нибудь репутации. Если позволите последовать за вами примерно через неделю, я буду очень рад.

— Как знаете, –  уязвленно буркнул мистер Чамни, и на этом вопрос был закрыт.

Флоре было так странно, что в ее планах вдруг возникла заминка. Она привыкла считать художника послушным рабом, хотя и не предпринимала серьезных попыток испытать его преданность, ибо способы и приемы кокетства были неизвестны ее простой душе. Но еще так недавно он ловил каждое ее слово, как будто это имело для него первостепенное значение, и был прилежно внимателен к ее малейшим желаниям. Но потом, по крайней мере в последние несколько недель, произошла перемена –  слишком тонкая для ее понимания, слишком невыразимая для недовольства даже в глубине души, но достаточная, чтобы бросить тень на сияние жизни, которое казалось ей таким идеальным в своей полноте.

«Я мнила себя чуть ли не счастливее всех на свете, –  подумала она, –  но видела его частью своего счастья. А что, если мы с папой все-таки ошибаемся, и он не любит меня и никогда не любил, и я для него лишь девушка, в доме отца которой ему нравится проводить вечера?»