Потерянный для любви - Мэри Элизабет Брэддон Страница 83

— Голубчик, неужели вы думаете, что кто-то сомневается в ваших словах? –  искренне удивился Марк.

Но «кто-то» все же усомнился: доктор, чей бдительный глаз заметил смущение молодого человека: тревожный звоночек, не раз прозвучавший за время этого короткого диалога.

«Что-то тут не так, –  подумал Катберт Олливант. –  Печально, ведь эта глупышка так его любит».

Затем они вошли в дом и сели пить чай, и все выглядели счастливыми. Уолтер болтал почти так же весело, как и в старые добрые вечера на Фицрой-сквер. Флора сидела между отцом и новоприбывшим, доктор Олливант –  напротив. Стол был маленьким, и они устроили крайне уютную семейную вечеринку; доктор взял на себя нарезку и вообще изо всех сил старался быть полезным, но не слишком много говорил и уж точно не был таким красноречивым, как когда они оставались лишь втроем. Но этой перемены никто не заметил. Мистер Чамни откинулся на спинку кресла, прихлебывал чай, наблюдая за молодыми людьми и прислушиваясь к их беседе. Ему было так приятно слышать их чистые юные голоса, греться в их улыбках и радостных взглядах. И Уолтер, который обладал не большим сопротивлением, чем яркая водяная лилия, что колышется в такт каждому движению ручья, где она растет, позволил себе поддаться минутному влиянию и вел себя так, словно никакой Лу вообще никогда не было, а поездка под лунным светом из Темс-Диттона ему всего лишь приснилась.

Флора, конечно же, взяла напрокат пианино, поскольку не могла прожить без музыки, как ее канарейки –  без ежедневной порции птичьего корма. После чая пришло время былых дуэтов: нежные отрывки Моцарта, старомодные английские баллады, которые, казалось, были словно созданы для Флоры, –  так изысканно ее девический голосок выводил слова и мелодию. Пение было единственной прелестью Флоры, перед которой Уолтер не мог устоять. Она говорила не так живо и занимательно, как Лу, ее красота уступала той, второй, в броскости и неординарности, но пела она так, что он не уставал восхищаться. Пока слушал, он был ее рабом. Марк Чамни сидел у открытого окна, наполовину выставив стул наружу, курил сигару и наслаждался голосом своей малышки. Он не знал, что ее пение было абсолютным совершенством в своем роде. Просто именно оно нравилось ему больше всего.

Ему было невыразимо радостно снова видеть эту парочку вместе и полагать, что связь между ними, о которой он грезил, сильна, как и прежде. Он был недоволен, что молодой человек, очевидно, не спешил, но, как и Флора, решил, что его приезд свидетельствует о его верности и преданности.

«Разве может он не любить мою малышку?» –  думал Марк.

Допев, Флора, теперь в прекрасном настроении, повела Уолтера смотреть ее новые владения: сад, где было так мало растений, стену, которая должна покрыться миртом и розами к их возвращению в следующему году (Флора заявила мистеру Лейборну, что они приедут сюда еще: Бранскомб так им нравился, что точно не надоест за одно лето).

— Если хотите, можете присоединиться к нашей прогулке, доктор Олливант, –  любезно сказала она, а затем, чувствуя, что обделяла отцовского друга вниманием с момента приезда Уолтера, попросила: –  Прошу, пойдемте с нами, поможете мне описать красоты Бранскомба! В обзорах ведь так и говорят –  «описание»? Идемте же, доктор Олливант!