Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 10

Вспоминаю, как она пила чай. Как брала в рот... Как откидывала голову...

Как он смотрел на меня красными глазами.

Демон.

Это не было иллюзией.

Открываю рот. Хочу закричать. Воздух входит в легкие — холодный, острый, режущий.

И кричу.

Долго. Пронзительно. Как кричат чайки над помойкой. Как кричат роженицы. Как кричат те, кто увидел смерть.

— АААААААААААААААА!

Голос чужой. Не мой. Слишком высокий. Слишком страшный.

— ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ОНА МЕРТВА!

Топот ног. Крики. Хлопанье дверей.

Первой прибегает Юки. Видит Нану. Кричит тоже. Потом Томоко. Потом остальные. Хор визга и воплей.

Последней приходит госпожа Мурасаки. В ночной юкате. Волосы растрепаны. Лицо помятое со сна, злое.

— Какого демона вы тут... — начинает она.

Видит Нану. Замолкает. Лицо меняется — из злого становится испуганным. Потом расчетливым.

— Все вон, — командует она. — Живо. В общую комнату. Сидеть тихо.

— Но госпожа, она же...

— Я сказала ВОН!

Выползаем. Юки всхлипывает. Томоко бормочет молитвы. Я молчу. Считаю шаги. Пятнадцать до общей комнаты. Шестнадцать. Семнадцать.

В голове — пустота. Белая, как лицо мертвой таю.

И только одна мысль бьется, как пойманная птица:

Я видела демона.

И демон видел меня.

Превращение в призрака

Превращение в призрака

Сидим в общей комнате. Сбились в кучу, как мокрые воробьи.

Юки всхлипывает раз в тридцать секунд, я считаю. Томоко перебирает четки, которых у нее нет, просто пальцы двигаются по воздуху. Рэйко грызет ногти. Остальные молчат.

Я считаю трещины на стене. Сорок три. Нет, сорок четыре. Та, похожая на реку, раздваивается внизу.

Время тянется. Или останавливается. В доме без часов трудно понять.

Госпожа Мурасаки возвращается через... час? Два? Вечность?

Лицо каменное. В руках палка бамбуковая. Та самая, для наказаний.

— В дальнюю комнату. Все. Живо.

Встаем. Ноги ватные. Идем гуськом. Я последняя. Считаю чужие затылки. Шесть.

Входим. Нана все там же — распластана на татами, как выброшенная на берег медуза. Кимоно распахнулось, обнажив бледную грудь с синеватыми венами.

Глаза госпожа Мурасаки прикрыла двумя медными монетами. Мелочь, а легче смотреть.

Но монеты уже сползли, и из-под полуприкрытых век виден мутный белок.

Юки начинает выть. Тонко, противно, как кошка в марте.

— Вой, — говорит госпожа Мурасаки. — Плачь. Рыдай. Скоро всех казнят. За смерть такой важной особы головы полетят, как сливы с дерева. Будут катиться по площади, и собаки будут их обнюхивать.

Томоко икает от страха. Рэйко бледнеет — и так белая от пудры, а теперь вообще как полотно.

Госпожа Мурасаки подходит ко мне. Палка свистит в воздухе. Раз! По плечу. Кожа сразу горит. Чувствую, как наливается кровью будущий синяк.

— Ты что натворила, дрянь?

Молчу. Что скажешь? Что видела демона? Что он пил её кровь? Что у него были красные глаза?

Два. По спине. Больнее.

— Говори, падаль! Что ты видела?

Молчу. Считаю удары. Три. Четыре. По ногам теперь.

— Молчишь? — Она опускает палку. Устала. Стара для битья. — Ладно. Потом разберемся. Если доживем до потом.

Поворачивается к остальным:

— Слушайте внимательно. Повторять не буду. Эта женщина — она машет на Нану — здесь не была. Никто её не видел. Не слышал. Мужчина снял комнату. Один. Пил всю ночь. Утром ушел. Ясно?

Кивают. Синхронно. Как куклы в театре.