Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 9

Пятьсот сорок три. Пятьсот сорок четыре.

Между ног все еще мокро. Липко. Неприятно теперь, когда жар ушел. Как после того, как описаешься во сне. Только я не описалась. Это другое. Стыдное. Непонятное.

Тысяча двести восемь. Тысяча двести девять.

Шаги в коридоре.

Замираю. Прислушиваюсь.

Тяжелые. Мужские. Кожаные подошвы — не гэта, не таби. Западные ботинки. Скрип на третьей половице. Пауза на седьмой. Он запоминает скрипучие места? Умный. Или опытный. В таких домах.

Приоткрываю сёдзи. Щелочка в палец шириной.

Он идет по коридору. Спиной ко мне. Широкие плечи. Прямая спина. Волосы собраны в хвост — аккуратно, ни одной выбившейся пряди. Хаори наброшено небрежно, полы развеваютсяпри ходьбе.

Красивый. Невероятно красивый. Даже со спины.

Никаких рогов. Никаких крыльев. Обычный человек. Богатый, судя по одежде. Красивый, судя по... по всему.

Значит, привиделось. Тени от свечей. Игра света. Страх. Возбуждение. Все смешалось в голове, создало иллюзию.

Он доходит до конца коридора. Поворачивает. На мгновение вижу профиль — прямой нос, четкая линия подбородка. Никаких клыков. Обычные губы. Красивые губы.

Входная дверь открывается. Закрывается. Тихо, аккуратно. Чтобы не разбудить спящих.

Ушел.

Один.

А Нана?

Жду еще немного. Триста секунд. Триста одна. Триста две.

Тишина.

Может, она тоже ушла? Раньше, пока я сидела, тряслась, считала секунды? Но я бы услышала. Её поступь легкая, но деревянные гэта выдают. Цок-цок по половицам.

Встаю. Колени дрожат. Или это я вся дрожу?

Иду к дальней комнате. Медленно. Крадучись. Как вор. Хотя что я могу украсть? Что у меня могут украсть?

Восемнадцать шагов. Девятнадцать. Двадцать.

Сёдзи приоткрыта. Все та же щель. Заглядываю.

Нана лежит на футоне. На спине. Руки вдоль тела. Кимоно запахнуто — аккуратно, правильно. Волосы разметались по подушке — черный веер на белом шелке.

Спит?

— Госпожа? — шепчу. — Вам что-нибудь нужно?

Молчание.

Толкаю сёдзи. Входжу. На коленях — как учили. Как положено.

— Госпожа Нана?

Она не шевелится. Грудь не поднимается. Не опускается.

Подползаю ближе. Еще ближе.

Свеча догорает. Фитиль трещит. Тени пляшут по стенам — длинные, уродливые.

— Госпожа?

Протягиваю руку. Касаюсь её плеча. Холодное. Но она всегда была холодной. Холодные пальцы на моей родинке. Холодная улыбка.

Трясу. Легонько. Потом сильнее.

Голова безвольно мотается из стороны в сторону. Как у куклы. Как у той куклы, что была у меня в детстве. Или не у меня. Или не было детства.

Заглядываю в лицо.

Глаза открыты. Смотрят в потолок. Не моргают. В них отражается умирающее пламя свечи — два оранжевых блика в черной пустоте.

Рот приоткрыт. Чуть-чуть. Будто она хотела что-то сказать. Или вздохнуть. Но не успела.

На шее...

Приглядываюсь. Наклоняюсь ниже.

Две точки. Маленькие. Красные. Как уколы иглой. Или как...

Как укус.

Крови почти нет. Две капли засохли на белой коже. Как две божьи коровки на снегу.

Прикасаюсь пальцем кеё щеке. Холодная. Холоднее, чем должна быть. Как рыба на льду. Как снег. Как смерть.

Мертва.

Нана Рэй мертва.

Самая красивая таю города лежит на дешевом футоне в захудалом борделе с двумя дырочками на шее.

Мертва.

Пытаюсь осознать. Не получается. Мозг отказывается складывать части в целое.

Вспоминаю её смех. Час назад? Два? Когда это было? Время спуталось, как нитки в корзине для шитья.