Восхождение - Николас Биндж Страница 101

— Что ты хочешь сказать?

— Скрывал от нас свою болезнь, а ведь я могла бы помочь гораздо раньше. Теперь же…

Ее слова тяжело повисли между нами, и я в замешательстве вздохнул. Обстановка казалась до смешного, если так можно выразиться, знакомой. Как ни странно, я вновь ощутил тепло домашнего очага.

— Прости меня, Наоко, – шепнул я, стягивая правую перчатку, – похоже, мы с Томасом два сапога пара.

Она осмотрела мои черные пальцы и схватилась за голову.

— Давно отморозил?

— Наверное, пару дней назад.

— Пару дней? – присвистнула Наоко. – Ты идиот, Гарри. Вытяни руку.

Схватив меня за запястье, она подтянула кисть к глазам и, покрутив ее в разные стороны, поморщилась. Я не успел произнести ни звука, как из сумки появился скальпель. Я отпрянул.

— Эй, эй, погоди! Нет ли способа…

— Мертвую плоть необходимо убрать, причем немедленно. – Наоко уставилась мне в глаза. – Увы, анестезии у нас нет, но, чем дольше ты ходишь с поражением, тем дальше оно будет распространяться, а потом от тебя просто ничего не останется.

Когда ее теплая рука коснулась моего запястья, между нами будто снова родилась прежняя близость. Несмотря на страшный холод, мне стало жарко – в груди вспыхнул огонь, поднялся к лицу, охватил щеки.

— Наверное, без болевого шока не обойдется? – тихо произнес я.

— Не обойдется, – согласилась Наоко, взяв меня за другую руку. – Боюсь, такой боли ты не испытывал никогда. Смирись с тем, что ты уже влип и назад не отыграешь. Нужна ампутация, Гарри.

Жар поднялся выше, к глазам, и я почувствовал, как они заслезились. Глянул на черные как уголек пальцы – символ моего отказа воспринимать реальность, глупости и ненависти к самому себе, – затем посмотрел в невозможной глубины карие глаза и коротко, решительно кивнул.

Наоко отпустила мою кисть и положила ее на медицинский саквояж. Быстро перетянула запястье тугой повязкой, открыла флакон со спиртом и протерла нож. Переведя взгляд на меня, удобнее пристроила руку и прижала ее к саквояжу, а затем, подняв скальпель, приставила его к основанию трех пальцев, чуть ниже места, до которого доползла чернота. Я содрогнулся.

— Зажми в зубах, – сказала Наоко, кивнув на лежащую рядом с Томасом тряпку.

Дышал он теперь более спокойно – как будто крепко спал и видел вполне мирные сны. Подняв тряпицу, я сунул ее в рот.

— На счет три, – бесстрастно, как обычный врач в больнице, предупредила Наоко и еще крепче прижала руку. – Постараюсь сделать все как можно быстрее, хотя хирургической пилы у меня здесь нет. Приятно не будет, но ты справишься. Справишься, я знаю.

Я кивнул, сглотнув ком в горле.

— Три, – произнесла Наоко, не сводя с меня глаз.

Время остановилось, и я мысленно услышал тысячи не сказанных нами друг другу слов.

— Два.

Я зажмурился, ожидая, когда она скажет «один», но не дождался. Жгучая боль пронзила кисть и поднялась выше. Я глухо взвизгнул, впившись зубами в тряпку и не открывая глаз. Дыхание стало вдруг тяжелым и быстрым, я судорожно хватал воздух в промежутке между сдавленными криками.

В голове образовалась гулкая пустота – думать я мог только о боли, о впивающемся в плоть ноже и о теплой стекающей с руки струе крови. Все остальное исчезло; время растянулось, оставив меня наедине со страданием.

А потом вдруг все кончилось.