Криминалист 5 - Алим Тыналин Страница 123

Рядом маленькое радио «Зенит», транзисторное, черное, с круглым динамиком. На подоконнике кактус в глиняном горшке и бинокль «Бушнелл», компактный, в кожаном чехле. Профессиональная привычка или привычка фермерской девочки, высматривающей ястребов над курятником.

Окно открыто, занавеска колыхалась от ночного ветра с Потомака. Река угадывалась внизу, темная, широкая, с отражениями фонарей на набережной и далекими огнями Росслина на виргинском берегу.

Николь бросила сумочку на стул, скинула туфли. Босиком прошла к кухонному углу, включила конфорку, поставила кофейник.

— Кофе или вода?

— Кофе.

Она насыпала молотый кофе в металлический фильтр, залила воду, поставила на огонь. Голубое пламя обхватило дно кофейника. Запах молотых зерен, настоящих, не «Максвелл Хаус» из банки, а свежемолотых, темной обжарки.

Николь повернулась ко мне, прислонилась к кухонной стойке, скрестила руки. Босые ноги на линолеумном полу, темное платье, серебряная цепочка на шее, волосы на плечах.

В полумраке кухни, при свете уличного фонаря из окна и голубом мерцании газовой горелки, ее лицо казалось мягче, чем днем, скулы, тени под глазами, прищур, все то же, но освещенное иначе, как пейзаж на закате, когда привычные контуры приобретают новую глубину.

— Вы не пришли ради кофе, агент Митчелл, — сказала она.

— Авы не пригласили меня ради кофе, агент Фарр.

Кофейник зашипел на плите. Николь не обернулась.

Я шагнул к ней. Она не отступила, не опустила глаз, не скрестила руки плотнее, просто ждала, спокойно, с тем же прямым взглядом, каким смотрела на мишень с двадцати пяти ярдов, прежде чем положить все пять в десятку.

Я положил ладонь на ее талию. Ткань платья тонкая, теплая, под ней гладкая, горячая кожа, напряженные мышцы живота. Николь не дрогнула. Ее рука поднялась, легла мне на грудь, поверх рубашки, и пальцы сжали ткань, не резко, а с той мерной силой, с какой берут поводья или рукоять пистолета.

Поцелуй. Медленный, долгий. Ее губы на вкус как вино и помада, теплые, настойчивые.

Язык коснулся моего, осторожно, потом увереннее. Рука скользнула с груди на плечо, пальцы сжались на затылке, притянули ближе. Мои руки обхватили ее поясницу, ладони легли на изгиб спины, там, где кончается платье и начинается обнаженная кожа.

Николь оторвалась первой. Дыхание чаще, но лицо спокойное, глаза открыты.

— Кофе убежит, — сказала она.

Повернулась, сняла кофейник с огня. Поставила на подставку. Не налила. Поставила и оставила.

Потом взяла меня за руку и повела из кухни через узкий коридор, мимо ванной с приоткрытой дверью, в спальню.

Спальня маленькая, кровать у стены, широкая, с простым металлическим изголовьем, покрывало темно-синее, две подушки. Тумбочка с будильником «Уэстклокс» и стаканом воды.

На стене еще одна фотография, молодая Николь в армейской куртке, с винтовкой на плече, на фоне заснеженного поля. Лет семнадцать, может, восемнадцать, лицо тоньше, но тот же прищур, та же прямая спина. Окно приоткрыто, ветер с Потомака шевелил тонкую занавеску, и свет уличного фонаря ложился на стену длинными желтыми полосами.

Николь остановилась у кровати, повернулась ко мне. Подняла руки, завела за спину и расстегнула «молнию» платья, одним плавным движением, сверху вниз, без заминки.

Платье соскользнуло с плеч, с бедер, легло на пол темным облаком вокруг босых ступней. Под платьем белье, простое, белое, хлопковое, ни кружев, ни шелка, и от этой простоты перехватило дыхание сильнее, чем от любого кружева.