Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 128

— Она учится, — упрямо повторяю.

— Учится, — кивает госпожа Мори. — Конечно. А во дворце императора она тоже будет учиться? Методом проб и ошибок? Сколько фарфора там перебьёт, пока научится?

Уходит смеялась. Тихо, прикрывая рот рукавом. Но плечи тряслись. Шрам на лице розовел от удовольствия.

* * *

Веранда выходит в сад. Вечер такой, когда время расплывается, и не поймёшь, уже поздно или ещё рано. Тени на гравии темнеют до фиолетового, небо тянет цветом недозрелой сливы. Где-то в глубине сада шуршит вода, как дыхание человека.

Я сижу на плоской подушке. Колени ноют, но я делаю вид, что это неважно. Передо мной низкий лакированный столик. Лак потемнел от времени, в углу тянется старая трещина, аккуратно залитая золотом. Я каждый раз цепляюсь взглядом за этот шов.

На столике стоит чайник из грубой керамики и две чашки. Одна полная, другая пустая.

Рэн сидит напротив. Спина держится ровно, плечи остаются напряжёнными, как у человека, который готов вскочить при первом звуке. Он смотрит мимо меня, туда, где в саду стоит каменный фонарь. Фонарь зарос мхом с северной стороны. Огня внутри нет. Рано.

Так продолжается уже третий день. Он почти не смотрит на меня, отвечает коротко и правильно. «Да, Нана-сама». «Нет, Нана-сама». «Слушаюсь, Нана-сама». Эта вежливость давит сильнее грубости. От грубости хотя бы можно оттолкнуться.

Я пью чай медленно и считаю глотки. Раз. Два. Три. Чай получился правильный, сладковатый, с травяным послевкусием. О-Цуру следит за водой, держит температуру, засекает время, не даёт листьям перегореть. Хорошая служанка.

Мэй сидит в углу веранды на пятках. Она держит на коленях моего рыжего кота. Мэй гладит его монотонно, одним и тем же движением от головы к хвосту. Я уже насчитываю сто двадцать. На сто двадцать первом произношу:

— Ты соврал.

Рэн наконец смотрит на меня. Брови поднимаются совсем чуть-чуть. Этого хватает, чтобы у меня в груди щёлкнуло.

— О чём соврал, Нана-сама?

— О том, что тебе всё равно. Ты обижаешься, что я ушла без тебя.

Он молчит. Мэй продолжает гладить кота, кошачье урчание заполняет паузы лучше любых слов. В саду начинает петь цикада. Звук выходит металлический и неприятный, как ножницы, которые давно не смазывали.

Рэн поднимает голову чуть выше. В глазах мелькает что-то похожее на усмешку, но я не уверена. Светна веранде уже слабый.

— Я не обижаюсь, — говорит он ровно. — Я раздосадован. Это разные вещи.

— Раздосадован?

— Тем, что не слышал, как вы уходите. Это моя работа. Охранять вас. Я проспал ваш уход. Для меня это плохо.

Я ставлю чашку на столик. Керамика тихо звякает о лак.

— Седьмая ступень лестницы скрипит, — говорю я. — И одиннадцатая. В коридоре скрипят третья и девятая половицы. Я их обхожу.

— Скрипит ещё четырнадцатая, — добавляет он. — У самого выхода.

Мэй роняет кота. Не специально. Она просто задумалась, руки ослабели. Кот глухо шлёпается на доски, возмущённо мяукает и убегает в дом. Хвост стоит трубой, будто его унизили перед всем миром.

— Простите! — пищит Мэй. — Я не хотела! Он такой мягкий, я просто…

— Иди принеси ещё чаю, — говорю я. — И постарайся не разбить чайник.

Она вскакивает и кланяется слишком низко, едва не теряет равновесие. Потом убегает. Я слышу, как она спотыкается о порог, потом по коридору стучат босые ноги.