Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 127

На кухне Мэй дали резать редьку. Простая редька. Обычный нож. Резать кружочками.

Она порезала палец. Не сильно — царапина. Но кровь капала на редьку. Красные капли на белых кружках.

— Как ты умудрилась? — спросила О-Цуру устало.

— Я смотрела в окно, — призналась Мэй. — Там птичка была. Красивая птичка. С жёлтой грудкой.

— Птичка, — повторила О-Цуру. — С жёлтой грудкой.

Взяла нож у Мэй. Редьку выбросила — всю, не только окровавленные кружки.

— Иди перевяжи палец. И сиди тихо. Ничего не трогай. Вообще ничего.

Мэй ушла. Через десять минут услышали грохот. Побежали смотреть.

Она уронила аптечку. Пыталась достать бинт с верхней полки. Встала на табурет. Табурет качнулся. Она схватилась за полку. Полка рухнула.

Бинты, мази, порошки — всё на полу. Склянка с какой-то коричневой жидкостью разбилась. Запах — резкий, лекарственный. Лужа растекается по татами. Мэй стоит посреди этого разгрома. Палец всё ещё кровоточит. Капли падают в лужу лекарства — я считаю их. Раз. Два. Пять. Семь.

— Я хотела как лучше, — шепчет она. — Не хотела беспокоить.Думала, сама справлюсь.

О-Цуру молчит. Совсем молчит. Это хуже крика.

Потом поворачивается ко мне:

— Нана-сама. С всем уважением. Но я не могу. Эта девочка... она... — ищет слова. — Она катастрофа. Ходячая катастрофа. Она разрушает всё, к чему прикасается.

— Она старается, — говорю я.

— Старается? — О-Цуру первый раз повышает голос. Первый раз за все годы службы. — Она мечтает! Витает в облаках! Смотрит на птичек, играет с кошками, лепит фигурки из мыльной пены! У неё в голове что угодно, только не работа!

— Она ребёнок, — защищаю я Мэй. Почему защищаю? Не знаю.

— Я в её возрасте уже два года служила! — О-Цуру краснеет. — Умела всё! Стирать, готовить, убирать, прислуживать! А она... она не может запомнить, где кухня! Вчера заблудилась в доме!

— Она привыкнет...

— Когда? Через месяц? Через год? — О-Цуру качает головой. — Нана-сама, простите мою дерзость. Но если вы везёте её во дворец императора... это будет позор. Страшный позор. Она уронит что-нибудь. Или разобьёт. Или потеряется. Или забудет поклониться. Или поклонится не тому человеку. Или...

— Достаточно, — обрываю я.

О-Цуру замолкает. Кланяется. Уходит убирать аптечку.

А я смотрю на Мэй. Она стоит, опустив голову. Плечи дрожат. Плачет? Нет, не плачет. Просто дрожит.

— Почему? — спрашиваю. — Почему ты такая... рассеянная?

Она поднимает голову. Глаза большие. Карие. Чистые.

— Я не знаю, госпожа. Я стараюсь. Правда стараюсь. Но... — голос срывается. — В голове всё путается. Я вижу что-то красивое или интересное, и забываю, что делала. Или думаю о чём-то, и руки сами что-то роняют. Или иду куда-то, и по дороге забываю, куда шла.

— И так всегда было?

Кивает:

— Мама говорила, у меня голова в облаках. Била иногда. Чтобы на землю вернулась. Но не помогало. Я опять улетала.

Голова в облаках. Точное описание.

Слышу шаги. Госпожа Мори. Узнаю её походку. Появляется в дверях. Видит разгром. Видит Мэй. Видит меня.

И улыбается. Широко. Искренне. Впервые вижу её искренне радостной.

— О, — говорит она. — Что тут у нас? Очередное достижение вашей ученицы?

Молчу.

— Сколько дней прошло? Три? — продолжает она. — И каждый день новый сюрприз. Вчера мыльное наводнение. Сегодня аптечный погром. Что будет завтра? Пожар? Потоп?