Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева Страница 15

У колодца на улице стояли женщины с вёдрами. Они смотрели на меня так, как смотрят на чужую беду: с любопытством и осторожностью, чтобы не заразиться.

— Это она, — шепнула одна другой. — Та самая. Герцогиня… бывшая.

— Не смотри, — ответили ей. — Ещё сглазит.

Я взяла ведро — чужое, у соседки попросила. Своё было дырявое, как моя удача.

— Вернёте? — спросила соседка, женщина с широкими плечами и руками, как у прачки. Голос у неё был крепкий, как верёвка.

— Верну, — сказала я. — И если надо — заплачу.

Она хмыкнула.

— Платить будешь приставу. Мне лучше… — она понизила голос, — не связываться.

— Почему? — спросила я.

Она кивнула на Рина.

— Потому что ты уже связалась, миледи.

Я напряглась.

— Вы видели?

— В Морозном Рейде все всё видят, — сказала женщина. — Просто не все потом живут достаточно долго, чтобы рассказать.

— А вы живёте, — заметила я.

— Потому чтоя молчу, — она криво улыбнулась. — Зовут меня Аглая. И если хочешь мой совет: не лезь к гильдейским и не зли “Снежных”. Тогда, может, и проживёшь.

— А если я уже злю? — спросила я.

Аглая посмотрела на меня внимательно и вдруг сказала:

— Тогда учись кусаться.

Она взяла у меня ведро, помогла опустить в колодец, потом подняла — легко, как будто вода ничего не весила.

— Твой мальчишка… — она кивнула на Рина. — Слабый.

— Болеет, — ответила я.

— Сейчас многие болеют, — Аглая сплюнула в снег. — Белый мороз. Гильдия говорит — простуда. А я говорю — беда. Потому что у простуды не бывает такого… — она махнула рукой в сторону Рина, — такого взгляда.

Рин прижал плечи, будто хотел стать меньше.

— Что люди говорят? — спросила я, хотя не хотела знать.

— Говорят, что в порту кто-то травит воздух, — ответила Аглая. — Говорят, что рыба стала “холодной”, будто её из ледника достали. Говорят, что гильдейские алхимики варят “официальное” и берут за бутылку три кроны, а потом люди всё равно синеют. Говорят… — она прищурилась, — что ты ведьма, раз умеешь лечить дешевле.

— Я аптекарь, — сказала я.

— Для них это одно и то же, — Аглая пожала плечами. — Ладно. Ведро бери. Только верни до вечера.

— Верну, — повторила я.

— И ещё, — Аглая наклонилась ближе. — Если к тебе придут гильдейские — не спорь. Они любят бумажки. И любят, когда их боятся.

— Я не умею бояться бумажек, — сказала я.

Аглая усмехнулась:

— Тогда учись. Или научишься на своей шкуре.

Мы ушли с водой и с тяжёлым ощущением, что даже колодец здесь смотрит на тебя с подозрением.

Дома я первым делом напоила Рина тёплым настоем и заставила его сидеть у печи, пока сама мыла банки.

— Зачем? — спросил он, наблюдая, как я кипячу воду и выскребаю остатки старых порошков.

— Потому что грязь — это тоже болезнь, — сказала я. — И потому что если люди придут — у меня должна быть чистая тара.

— Люди придут? — он напрягся.

— Придут, — сказала я. — На рынке меня видели. Помощь — это реклама. А у меня долг.

— Долг… — Рин будто попробовал слово на вкус. — Это когда… тебя забирают?

— Иногда, — призналась я. — Иногда забирают дом. Иногда свободу. Иногда… — я посмотрела на его повязку, — детей.

Он замолчал.

Я тоже. Потому что говорить об этом было легче, чем думать.

Первый стук в дверь прозвучал ближе к полудню.

Я как раз подписывала бумажные пакетики: “согревающий сбор № 1”, “согревающий сбор № 2”. Не “официально”. Но хотя бы аккуратно.