Восхождение - Николас Биндж Страница 150

— Почему?

Он улыбнулся.

— Потому что такова жизнь – постоянное восхождение, вечное развитие и непрекращающаяся битва против энтропии. Неважно, каков пункт назначения, неважно, что там на вершине. Главное – продолжать подъем. Пока идешь вверх – ты жив, Гарольд.

Томас отвернулся и побрел в ночь.

— Подождите! – закричал я. – Где же смысл? Если все предрешено, зачем стараться?

Он остановился. Звезды на небе гасли одна за другой.

— Чему суждено случиться, то и будет. И это уже случилось, это происходит прямо сейчас. Вам решать, что вы сможете извлечь из происходящего, сумеете ли придать ему красоту.

Томас таял, превращаясь в силуэт, в тень, растворяющуюся в ночи.

— До свидания, Гарольд, – сказал он, и последние несколько звезд померкли.

IV

Я стучусь в дверь Бена. Немного нервничаю: на дворе восемьдесят третий, и мы не виделись почти восемь лет. Шесть лет назад, когда у него родилась дочь, он отправил мне письмо – просил приехать на крестины. Я даже не ответил. Слишком был занят своей новой жизнью, пытался понять, что она для меня значит. Ладно, все это в прошлом, предпочитаю не вспоминать.

А потом – после того как… – появились другие дела и другие места, где мне непременно требовалось быть. Наверняка Бен отнесся к моему молчанию с пониманием.

Стучусь снова. Дверь открывает маленькая девочка в расшитом блестками красном джемпере.

— Привет! – говорит она, тряхнув светлыми кудряшками. – Ты кто?

— Я Гарольд.

— А, да! – многозначительно кивает она. – Папа о тебе рассказывал. Он думал, ты не приедешь.

Я слегка пожимаю плечами:

— Честно говоря, я и сам так думал.

Наконец меня впускают в дом. Бен, как всегда, сама доброта. Ходит с виноватым видом – вроде как ему стыдно, что он не пригласил меня раньше, словно это не я игнорировал его призывы.

Мы садимся за стол в гостиной, выпиваем по фужеру вина, и между нами повисает молчание. Мы такие разные! Бен чудесный человек, но, обменявшись дежурными любезностями, мы вскоре обнаруживаем, что говорить нам почти не о чем. Жена брата хлопочет на кухне, готовит индейку, Хэтти играет в углу с куклами. Я рассеянно смотрю в стену и сам себе удивляюсь: с чего это я решил приехать в этом году на Рождество? Поппи и та не смогла. Разве мне больше нечем было заняться?

— Можно я покажу Гарольду мою комнату? – спрашивает Хэтти.

— Милая, боюсь, он не захочет…

— Нет-нет, я с удовольствием. Поглядим, что там интересного! – перебиваю я, радуясь предлогу чем-нибудь заняться.

Хэтти радостно кивает, будто заранее знала, что я соглашусь, и протягивает мне руку. Мы идем по коридору. Открыв дверь, племянница запускает меня внутрь.

Комната у нее миленькая: кругом рассажены в разных позах мягкие игрушки. У кровати стоит маленькая игрушечная кухня, а в центре спальни – празднично накрытый детский столик.

У меня начинает покалывать сердце, однако я стараюсь не думать, что означает эта боль. Отмахиваюсь от нее.

— Значит, у тебя рождественский ужин, Хэтти?

— А, да нет! – хихикает она. – Это я устроила особенный праздник.

— Неужели?

— Ну да, только видишь – тесновато. – Хэтти указывает на плюшевого слоника в кухонном фартуке. – Эстер накрыла на стол, но на всех места не хватает, и теперь у меня проблема: кого же пригласить?

— Сама Эстер наверняка получит приглашение? – киваю я на слоненка.